Шестая книга судьбы - Курылев Олег Павлович - Страница 117

Он улыбнулся и достал из стола бутылку.

— Давай-ка лучше выпей да отправляйся спать. Тебе нужно отдохнуть до вечера.

Через несколько часов они прощались, стоя у моста через Ландверканал. Уже полностью стемнело. Накрапывал мелкий дождь. Мимо них на ту сторону проходили все те, кто решил принять участие в прорыве. Частично это были остатки гарнизонов, державших оборону зоопарка, но в большинстве своем гражданские. Тихо урча, проезжали с выключенными фарами автомашины. Солдаты пытались преградить путь женщинам, особенно тем, у кого были дети. Но многие, несмотря на это, прорывались через мост, говоря, что лучше умрут этой ночью от пуль, чем попадут в руки русских.

— Когда ты в последний раз видел отца? — спросил неожиданно Пауль.

— В начале февраля.

— А я почти год назад. Правда, недавно случайно встретился с одной из его… а впрочем, неважно. — Пауль отбросил докуренную сигарету. — Возьми мой пистолет. Мне он уже ни к чему — стреляться я не собираюсь.

— Не надо.

— Как хочешь. Не забудь, что ты Ганс Пользек, бывший солдат 20-й авиаполевой дивизии, после расформирования которой третьего августа сорок четвертого ты был переведен в 19-ю народно-гренадерскую.

За спиной Петера висел небольшой рюкзак с медикаментами, бинтами, флягами со спиртом и водой и небольшим количеством продуктов. На нем была новая куртка из синевато-сизой вэвээсовской ткани, единственным знаком различия на которой являлась зеленая манжетная лента одного из парашютных полков Геринга.

— Ну, мне пора возвращаться, — сказал Пауль. — Я рад, что эти несколько дней мы были вместе.

Они обнялись, и майор Кристиан быстро пошел в сторону чернеющей на фоне озаряемых сигнальными ракетами низких облаков громады башни.

В одиннадцать часов вечера над башней Зообункера затрепетал белый флаг. Простыню привязали к какой-то жерди, жердь — к стволу пушки, после чего ствол привели в вертикальное положение и осветили прожектором. В этот момент все триста пятьдесят человек гарнизона стояли внизу. Раненые, медперсонал и беженцы (те, кто решил остаться) находились внутри. Ожидание длилось недолго.

Скоро послышался шум моторов и треск ломаемых деревьев. Из темноты показались танки. Они надвигались на башню с трех сторон, толкая впереди себя тяжелые катки тралов. Образовав полукруг радиусом метров в семьдесят, танки остановились. В свете их фар оседали клубы пыли, так и не прибитой мелким дождиком.

Еще через минуту появились машины с солдатами и несколько американских джипов. Наконец, когда сдающийся гарнизон был взят под прицел сотни автоматчиков, а другие две или три сотни уже пробирались вверх по этажам башни, подъехало начальство.

Из машины вышел плотного вида генерал, за которым устремилось десятка полтора офицеров. К генералу подошел командир гарнизона Зообункера оберст Галлер, отдал честь и протянул какой-то листок. Он сообщил, что солдаты и офицеры разоружены и все личное оружие сложено на первом этаже. Орудия и зенитные пулеметы наверху не повреждены, башня не заминирована. Он также сообщил, что внутри много тысяч мирных жителей и около тысячи раненых, и попросил отнестись к ним гуманно.

Генерал удовлетворенно кивнул, сразу же отдал листок офицеру из свиты и медленно пошел вдоль строя, рассматривая тех, кто за последние две недели доставил ему и другим столько хлопот. Он не увидел в этих людях ничего необычного. Те же лица, что и везде. В одних глазах надежда и облегчение от наступившей развязки, в других — ничего, кроме смертельной усталости и безразличия. Многие были навеселе, а некоторые откровенно пьяны.

И здесь генерал увидел такую же смесь униформы всех родов войск, что и в других местах. Всевозможные куртки и блузы мешковатых образцов сорок четвертого года, сшитые из грязно-бурых тканей, обрезанные шинели и камуфляж. Все это соседствовало с приталенными восьмипуговичными кителями и даже с парадными ваффенроками довоенной поры. Здесь были солдаты люфтваффе и сухопутных войск вермахта, танкисты, самоходчики, десятка два эсэсовцев и даже несколько фольксштурмистов с черными повязками на рукавах, пожелавших по каким-то причинам сдаться вместе с военными.

Вдруг он увидел офицера в белой рубашке с галстуком и красными петлицами на сизо-синеватом кителе. Парчовый пояс и медали смотрелись явно вызывающе.

— Это что за фазан напыщенный? — обратился генерал к одному из своих. — Ну-ка, спроси, кто таков.

К офицеру подошел переводчик и по-немецки попросил его назвать себя.

— Майор Кристиан, командир батареи 127-мм пушек зенитной башни «G» Зообункера.

Пауль рукой, облаченной в серую замшевую перчатку, коротко взял под козырек.

Генерал, видимо, ожидавший чего-то другого, выслушав перевод, удивился Он стал разглядывать майора с явным любопытством. Этот щеголь командовал ненавистной батареей? По всему Берлину и окрестностям лежат обломки английских, американских и советских самолетов, сбитых этой чертовой башней. Генерал ожидал и даже желал бы увидеть здесь фанатичного эсэсовца со стальным взглядом. В крайнем случае хвата-полковника в замасленной куртке с рыцарским крестом на шее.

— Давно он командует этими пушками? — глядя на майора, задал генерал свой вопрос переводчику.

— Последние пять месяцев, товарищ генерал, — был ответ.

— И что, всегда вот так, при полном параде?

— Выпендривается, товарищ генерал. Решил пофорсить напоследок, — сказал кто-то из штабных.

— А ты застегни лучше воротник, Ерохин, да ремень подтяни, — осадил встрявшего генерал, — а то, я смотрю, с тебя скоро штаны свалятся. Победитель, мать твою!

Русские офицеры засмеялись и стали незаметно подтягивать ремни и расправлять складки на гимнастерках. Большинство из них, как и немцы, носили в своих фляжках однюдь не воду или компот, и было хорошо заметно, что в последнее время их содержимое обновлялось особенно часто.

— Может быть, у него день рождения, товарищ генерал? — не унимался Ерохин. — Так мы его поздравим.

Он демонстративно потянулся к своей фляге.

— Нет, Ерохин, — глядя в глаза немцу, с расстановкой сказал генерал, — у него не день рождения, Просто он хочет показать всем нам и тебе в том числе, что, несмотря ни на что, гордится своим мундиром и наградами.

В это время километрах в двух от них, на северо-западе, началась интенсивная стрельба. Все повернулись в ту сторону. В воздух полетели красные ракеты, извещающие соседей, что противник начал атаку с целью прорыва окружения. Генерал махнул рукой танкистам, и те, дав задний ход и освободившись от тралов, устремились в сторону Тиргартена.

— Все-таки провели нас, — сказал кто-то, — специально тянули до темноты.

— Принимай пополнение, — обратился генерал к офицеру с малиновым околышем на фуражке. — Особо проверь этого майора.

Он собрался было повернуться и уйти, но помедлил, еще раз посмотрел на разряженного немца, неожиданно поднял свою мясистую руку к козырьку, быстро опустил ее и пошел в сторону машин, Офицеры, некоторые из которых тоже козырнули немцу, поспешили следом. Стоявший в сторонке майор с малиновым околышем скривил рот в усмешке, не спеша достал из портсигара папиросу, закурил, подождал, пока командир корпуса уедет, после чего сделал знак автоматчикам приступить к обыску.

Ночь пленные снова провели в башне. Под утро после визуального осмотра и проверки документов из нее стали выпускать беженцев. К тому времени стрельба на западной окраине Тиргартена прекратилась, частично переместившись дальше на запад.

К полудню начались радиопереговоры о капитуляции столичного гарнизона, услышанные и радиостанцией Зообункера. К часу дня на Потсдамский мост с белым флагом вышла группа офицеров из штаба генерала Вейдлинга. Еще через несколько часов Берлин прекратил сопротивление.

Ближе к вечеру плененный гарнизон башни вывели наружу, построили в колонну по три и повели в сторону парка. Когда они перебрались по полуразрушенному мосту через Ландверканал, их остановили. Подошли несколько офицеров с малиновыми околышами, и один на довольно чистом немецком сказал: