Партия расстрелянных - Роговин Вадим Захарович - Страница 108

В постановлении ЦК «Краткий курс» именовался «официальным, проверенным ЦК ВКП(б) толкованием основных вопросов истории ВКП(б) и марксизма-ленинизма, не допускающим никаких произвольных толкований». Не оставляя сомнений в том, что применительно к данной книге обычные критерии развития научного знания должны быть отброшены, постановление указывало: «Изданием „Курса истории ВКП(б)“, одобренного ЦК ВКП(б), кладётся конец произволу и неразберихе в изложении истории партии, обилию различных точек зрения и произвольных толкований важнейших вопросов партийной теории и истории партии» [1061].

Кодификация идеологических и исторических мифов в «Кратком курсе» — этой энциклопедии сталинского догматизма и фальсификаций — призвана была служить полному вытравливанию исторической памяти народа, казённо-бюрократической деформации его политического сознания.

В постановлении ЦК фактически утверждалась установка на непререкаемость не только каждого положения, но каждой фразы, каждой буквы этого канонического издания. Данная установка выдерживалась столь последовательно, что даже обращения известных историков в ЦК с указанием на содержавшиеся в этой книге фактические ошибки, допущенные по недосмотру авторов, не привели к исправлению ни одной из этих ошибок.

В постановлении ЦК обосновывалась новая методология освещения истории. «Краткий курс» противопоставлялся прежним учебникам, излагавшим историю ВКП(б) «прежде всего вокруг исторических лиц и имевшим в виду воспитание кадров на лицах и их биографиях» [1062].

Это противопоставление понадобилось потому, что из «Краткого курса» были исключены имена большинства лиц, действительно творивших историю партии и безвестно сгинувших в великой чистке. Это определило многолетнюю традицию «белых пятен» и «забытых имён» в историко-партийной литературе. Исключение делалось лишь для двух групп большевиков. К первой относились жертвы открытых процессов, вся деятельность которых была объявлена «предательской» и «изменнической». Стиль соответствующих обобщающих пассажей столь специфичен, что выдает несомненное авторство Сталина. «Эти белогвардейские козявки,— говорилось при упоминании о подсудимых московских процессов,— забыли, что хозяином Советской страны является Советский народ, а господа рыковы, бухарины, зиновьевы, каменевы являются всего лишь — временно состоящими на службе у государства, которое в любую минуту может выкинуть их из своих канцелярий, как ненужный хлам. Эти ничтожные лакеи фашизма забыли, что стоит Советскому народу шевельнуть пальцем, чтобы от них не осталось и следа. Советский суд приговорил бухаринско-троцкистских извергов к расстрелу. НКВД привёл приговор в исполнение. Советский народ одобрил разгром бухаринско-троцкистской банды и перешёл к очередным делам» [1063].

Вторая группа «упомянутых» включала нескольких большевиков, которым «посчастливилось» умереть естественной смертью, и обойму «ближайших соратников», само наличие которой свидетельствовало: Сталин принял окончательное решение оставить их на свободе. По-видимому, не случайно выход «Краткого курса» совпал с завершением арестов старых большевиков. Место почти поголовно истреблённых героев Октябрьской революции и гражданской войны на страницах учебника заняли люди, не принимавшие никакого участия в этих событиях, либо игравшие в них незначительную роль. «Новая история,— писал по этому поводу Троцкий,— превращает всех вождей большевистской партии в изменников, а участниками гражданской войны, победоносного восстания назначает нынешних адъютантов Сталина». Крайним выражением этих исторических манипуляций была фраза о том, что «в Белоруссии подготовлял солдатскую массу к восстанию т. Ежов». В этой связи Троцкий напоминал, что, «когда Ежов впервые появился на арене большой политики в 1935 г., имя его не было известно решительно никому» [1064]. Впрочем, имя Ежова, о судьбе которого Сталин к моменту выхода «Краткого курса» ещё не принял окончательного решения, фигурировало лишь в первом издании книги. Изъятие двух упоминаний о Ежове стало единственным «выбросом» из «Краткого курса».

Конечно, Сталин не был бы Сталиным, если бы он не сочетал догматически-канонический подход к «Краткому курсу» с призывами покончить с начётничеством, буквоедством и схоластикой в общественных науках. Постановление ЦК от 14 ноября осуждало «боязнь смелой постановки теоретических вопросов», «упрощенчество и вульгаризацию», в результате которых «вопрос о роли личности в истории излагался некоторыми лжетеоретиками и пропагандистами с полуэсеровских позиций» [1065]. Таким образом, Сталин, одобривший книгу, насквозь пропитанную культовым духом, в постановлении о ней критиковал не что иное, как культ личности. Впрочем, вскоре это понятие было изъято из партийного лексикона — вплоть до 1953—1956 годов, когда преемники Сталина стали использовать его для характеристики всей совокупности сталинских ошибок и преступлений.

Попутно постановление ЦК включало ещё один важный сюжет, непосредственно не относившийся к рассматриваемым в нём вопросам истории. Оно требовало покончить с «пренебрежительным отношением» к советской интеллигенции, которое объявлялось в безапелляционно-приказном и угрожающем тоне «диким, хулиганским и опасным для советского государства» [1066]. Эти положения служили теоретическим обоснованием окончательного перемещения социальной опоры сталинского режима с рабоче-крестьянских масс на верхушечный слой интеллигенции, превратившийся во вторую — после правящей бюрократии — привилегированную группу советского общества.

В период великой чистки было завершено перемещение в спецхраны библиотек всей выпущенной ранее историко-партийной литературы, которая была заменена бесчисленными компиляциями, состоявшими из окавыченных или раскавыченных сталинских цитат и формулировок «Краткого курса».

После директивного запрещения «различных точек зрения» в трактовке вопросов теории и истории партии несколько поколений советских обществоведов, преподавателей общественных наук в школах и вузах, пропагандистов и агитаторов были обречены на механическое повторение всех нелепостей и фальсификаций, содержавшихся в «Кратком курсе».

Духовное калечение советских людей продолжалось и после поругания «Краткого курса» на XX съезде КПСС. Значительная часть историко-партийной литературы 20—30-х годов оставалась спрятанной в спецхранах. На всякое положительное и даже нейтральное упоминание о деятелях бывших оппозиций сохранялось безусловное табу. В новых учебниках, книгах и статьях по истории партии она представала по-прежнему во многом обезличенной.

Именно поэтому советские историки оказались не готовыми к тому, чтобы идейно противостоять валу антикоммунистической литературы, издававшейся в 50—80-е годы на Западе и с конца 80-х годов хлынувшей внезапным потоком на страницы советской печати.

В условиях, когда дозволенные версии истории большевизма носили фальсификаторский характер, литераторы и публицисты, стремившиеся к познанию исторической правды, вынуждены были разрабатывать свои версии этой истории в одиночку, либо пользоваться версиями, распространяемыми «самиздатом» и «тамиздатом». Этим объясняется тот факт, что даже такой выдающийся советский писатель, как Василий Гроссман в своих книгах «Жизнь и судьба» и «Всё течёт» вступил на путь очернения Ленина и ленинизма.

Великая чистка и сопутствовавшие ей исторические фальсификации глубоко деформировали социальное сознание советского народа, оттолкнули от коммунистического движения миллионы людей за рубежом. В результате этого Сталину удалось беспрепятственно заключить сговор с Гитлером, ставший прологом второй мировой войны. О событиях, предшествовавших этой, самой кровопролитной в истории человечества войне, я предполагаю рассказать в своей следующей книге «Мировая революция и мировая война».

Приложение I

Из истории разоблачения сталинских преступлений

Сразу же после смерти Сталина началось освобождение и реабилитация лиц, репрессированных при сталинском режиме. Любопытно, что инициатива в этом деле, как признавал впоследствии Хрущёв, поначалу принадлежала Берии, который «поднял тогда этот вопрос, подработал его, внёс соответствующие предложения, и мы (т. е. члены Президиума ЦК.— В. Р.) согласились с ним» [1067]. Эти акции касались в основном лиц, репрессированных в последние годы жизни Сталина, когда Берия не ведал делами МГБ. Что же касается жертв репрессий 30-х годов, то члены «коллективного руководства» приступили к пересмотру их дел лишь накануне XX съезда КПСС.