От убийства до убийства - Адига Аравинд - Страница 62

Мурали не был в Деревне Соляного Рынка уже многие годы. Последний раз он посещал ее двадцать пять лет назад — в поисках красочных подробностей, способных оживить рассказы о деревенской бедноте, которые он тогда сочинял. За четверть века здесь мало что изменилось, только быки стали толще.

— Что же вы не постучали?

Это появилась с заднего двора старуха. Широко улыбаясь, она обошла Мурали и, войдя в дом, крикнула:

— Эй, ты! Принеси чаю!

Миг спустя из дома вышла девушка со стаканом чая в руке, который Мурали принял, коснувшись при этом ее мокрых пальцев.

После долгой дороги чай показался ему божественно вкусным. Он так и не овладел искусством заваривания чая, хоть и готовил его для Тхиммы вот уже двадцать пять лет. Быть может, это одно из тех дел, которые только женщинам и удаются, подумал он.

— Чего вы от нас хотите? — спросила старуха. Теперь она, словно догадавшись о цели его визита, вела себя с бóльшим подобострастием.

— Выяснить, правду ли вы нам рассказали, — спокойно ответил Мурали.

Старуха собрала соседей, чтобы он расспросил их. Соседи на корточках расселись вокруг раскладушки. Мурали попытался уговорить их сесть вровень с ним, однако впустую.

— Где он повесился?

— Да прямо тут, сэр! — ответил старый крестьянин с обломанными, покрытыми пятнами бетеля зубами.

— Что значит «прямо тут»?

Старик указал на кровельную балку. Мурали не мог поверить: повеситься на глазах у всех? На глазах у коров и жирного быка?

Он слушал рассказы о человеке, рубашка которого так и продолжала висеть на крючке у двери. О недороде. О долге ростовщику. Три процента в месяц, да еще и сложных.

— Его разорила свадьба первой дочери. А он знал, что ему придется выдавать замуж и вторую — вон ту.

Все это время вторая дочь простояла в углу двора. Мурали увидел, как она, услышав сказанные о ней слова, отвернулась — медленно и измученно.

Когда он уже шел от дома к автобусу, его бегом нагнал один из крестьян:

— Сэр… сэр… знаете, моя тетушка покончила с собой два года назад… вернее, год назад, сэр, а она была мне все равно что мать… может, Коммунистическая партия…

Мурали схватил его за руку, сжал ее с такой силой, что ногти вонзились в кожу крестьянина, заглянул ему в глаза:

— Как зовут дочь?

К остановке автобуса он подходил медленно, волоча по земле кончик зонта. Ужасная история самоубийцы, вид разжиревших коров и быка, искаженное болью лицо дочери покойного — все это жгло его душу.

Он думал о времени двадцатипятилетней давности, о том, как приезжал в эту деревню с записной книжкой и мечтами стать индийским Мопассаном. Как бродил по ее кривым улочкам, где дети играли в жестокие игры, спали в тени поденщики и повсюду стояли тихие лужи густых помоев. Вспоминал о неотделимой от каждой индийской деревни смеси поразительной красоты и грязи, о вспыхнувшем в нем уже при первых приездах сюда желании воспеть ее и заклеймить позором.

И ощущал потребность, такую же, как прежде, навсегда сохранить все увиденное и услышанное.

В то время Мурали навещал Деревню Соляного Рынка ежедневно, занося в свою книжечку скрупулезные описания крестьян, петухов, быков, свиней, нечистот, детских игр, религиозных праздников, — он собирался использовать все это в серии рассказов, которые сочинял вечерами в читальном зале городской библиотеки. Он не был уверен в том, что Партия одобрит его рассказы, и потому отослал их, подписав псевдонимом — Искатель Справедливости, — редактору майсурского еженедельного журнала.

Неделю спустя редактор почтовой открыткой вызвал его из Киттура для разговора. Мурали поездом приехал в Майсур и полдня прождал в приемной редактора, пока тот не призвал его в свой кабинет.

— Ах да… молодой гений из Киттура. — Редактор поискал на своем столе очки и вытянул из конверта сложенные вдвое листы бумаги — рассказы Мурали; сердце молодого писателя бурно забилось.

— Мне захотелось увидеть вас… — редактор уронил рассказы на стол, — потому что в том, как вы пишете, чувствуется талант. В отличие от девяноста процентов наших писателей, вы ездили в деревню, наблюдали за ее жизнью.

Мурали покраснел. Впервые человек, говоривший о нем, употребил слово «талант».

Редактор выбрал один из рассказов, молча просмотрел его.

— Кто ваш любимый писатель? — спросил он, покусывая дужку очков.

— Ги де Мопассан.

Впрочем, Мурали тут же поправился:

— После Карла Маркса.

— Давайте не будем выходить за пределы литературы, — резко произнес редактор. — Каждый персонаж Мопассана подобен вот чему… — Редактор согнул указательный палец и повертел им в воздухе. — Он хочет, хочет и хочет. Хочет до последнего дня своей жизни. Денег. Женщин. Славы. Еще больше денег. Больше женщин. Больше славы. А ваши герои, — он разогнул палец, — решительно ничего не хотят. Они всего лишь расхаживают по точно описанной деревне и предаются глубоким размышлениям. Бродят среди коров, деревьев, петухов и думают. А потом опять бродят среди петухов, деревьев и коров и опять думают. И это все.

— Они думают о том, как изменить мир к лучшему… — запротестовал Мурали. — Они стремятся улучшить общество.

— Они ничего не хотят! — рявкнул редактор. — А я не могу печатать рассказы о людях, которые ничего не хотят.

Он бросил Мурали пачку листов:

— Когда найдете людей, которым чего-то хочется, приходите!

Переделывать те рассказы Мурали не стал. И сейчас, дожидаясь автобуса, которому предстояло отвезти его в Киттур, гадал — не валяется ли и поныне их стопка где-то в его доме?

Покинув автобус и пешком добравшись до штаб-квартиры Партии, Мурали обнаружил там товарища Тхимму, принимавшего иностранца. Вообще говоря, иностранцы были в штаб-квартире гостями нередкими — худые измотанные мужчины с глазами параноиков, бежавшие из соседних штатов, в которых происходили очередные направленные против радикальных коммунистов чистки. В тех местах радикальные коммунисты представляли для государства реальную угрозу. Беженцы несколько недель ночевали в штаб-квартире, пили чай, затем все успокаивалось, и они возвращались домой.

Однако нынешний чужеземец не принадлежал к числу тех, кто подвергся преследованиям; он был светловолос и говорил с неуклюжим европейским акцентом.

Иностранец сидел рядом с Тхиммой и слушал, как Товарищ, глядя на далекий зарешеченный свет в стене, изливает душу. Мурали тоже присел и провел полчаса, слушая Товарища. Тхимма был великолепен. Он так и не простил Троцкого, так и не забыл прегрешений Бернштейна. Он старался показать европейцу, что даже в таких городках, как Киттур, встречаются люди, владеющие современной диалектической теорией.

Иностранец часто кивал и записывал каждое слово Товарища. В конце концов он надел на свою шариковую ручку колпачок и сказал:

— Я обнаружил, что коммунисты в Киттуре практически отсутствуют.

Тхимма хлопнул себя по бедру. Гневно взглянул на решетку. В этой части Южной Индии, сказал он, слишком большое влияние приобрели социалисты. Феодальный вопрос в деревне разрешен, большие поместья раздроблены и распределены между крестьянами.

— Этот человек — Деварадж Урс — провел здесь, когда он был вождем партии Конгресса, своего рода революцию, — вздохнул Тхимма. — Псевдореволюцию, естественно. Очередной подлог в духе Бернштейна.

Социалистическая политика партии Конгресса коснулась и земли, принадлежавшей семье Мурали. Землю эту у его отца отобрали, правительство назначило за нее денежную компенсацию. Но когда отец явился за ней в муниципалитет, то обнаружилось, что кто-то, какой-то чиновник, подделал его подпись и скрылся вместе с причитавшимися ему деньгами. Узнав о случившемся, Мурали подумал: этого мой старик и заслуживает. И я тоже. Вполне уместное воздаяние за то, что мы творили с бедняками. Он понимал, разумеется, что семейную компенсацию похитил отнюдь не бедняк, но некий растленный государственный служащий. И тем не менее в случившемся присутствовала своего рода справедливость.