Без пяти минут взрослые - Эргле Зента - Страница 35

Зато другим своим жильцом, Янисом Заринем, тихим, спокойным инвалидом войны, Матильда Цауне была очень довольна. Из-за тяжелого ранения в голову Заринь зимой и летом носил шапку. У него была машина, какие выдают инвалидам. Он никогда не отказывался подвезти на рынок цветы, овощи хозяйки, починить что-либо. Минна Рыжая боялась Зариня как огня: стоило ему прикрикнуть, и она моментально затихала, какой бы пьяной ни была.

Янис Заринь снимал довольно большую комнату с отдельным входом через веранду. Деньги за неё, и немалые, он платил каждый месяц аккуратно. Матильда Цауне ещё не чувствовала себя старой, а Янис Заринь был видным мужчиной: высокий, широкоплечий. Любую попытку к сближению он вежливо, но твёрдо отклонял: он сам привык заботиться о себе. Иногда он, взяв рыболовные снасти, исчезал на несколько дней, а обычно занимался дома хозяйственными делами, чинил сарай, где стояла его машина, охотно работал в саду, помогал хозяйке.

У Дауманта не выходило из головы: «Шрам! Шрам тебе припомнит! Что Феликс хотел сказать этим?»

Заметив у магазина хлебную машину, Даумант решил рискнуть:

— Где Шрам? Надо поговорить.

— Уехал. Дня через три будет, — ответил Рудис, выгружая ящики с булочками, но, увидев, что перед ним Даумант, поспешно добавил:

— Мотай отсюда! Я никакого Шрама не знаю, и ты ничего не слышал. Ясно?

Рудис выглядел испуганным.

Даумант медленно шёл домой по узкой улочке Силавас. Все вокруг было полно красок и запахов. На деревьях распускались светло-зелёные клейкие листочки. Вдоль забора закрывались на ночь первые одуванчики. В конце улицы алел закат.

«Как жаль, что красками нельзя передать сиянье звёзд!» — думал Даумант.

Позади него послышался шум приближающейся машины. Даумант придвинулся ближе к забору.

— Этот парень снюхался с лягавыми, — сказал Рудис. — Он привёл их к Курчавому. Недавно расспрашивал о тебе.

— Посмотри, сзади чисто?

— Ни души.

Мужчина за рулём прибавил газу и повёл машину прямо на медленно идущего впереди Дауманта.

— Нет! — громко крикнул Рудис. Машина дёрнулась в сторону и, слегка задев Дауманта, резко притормозила. Шрам! За рулём сидел человек со шрамом на лбу. Не раздумывая, Даумант рванул на себя дверцу и ухватился за руль. Машину развернуло поперёк улицы.

— Не пущу!

Шрам нагнулся. В руке его что-то блеснуло. Вечернюю тишину прорезал крик боли.

Дверца захлопнулась, и инвалидная машина исчезла в ближайшем переулке.

Когда подбежали жители ближайших домов, Даумант лежал без сознания. Из огромной раны на руке струилась кровь. Никогда в жизни Кристап не бегал так быстро, как сейчас, за скорой помощью.

— Чего ждать? Заносите в комнату, сюда, на постель его, — хлопотала хозяйка дома.

— Не троньте! Его нельзя трогать! — повторяла в беспамятстве мать, упав на колени.

Соседи, смущенные, бессильные чем-то помочь, смотрели на раненого.

— Правая рука. А он так мечтал стать художником. Теперь всё пропало.

— Вставай, ну, вставай! — звал маленький Андрис, племянник Дауманта.

Дежурный хирург Вилнис Грава, удобно расположившись в кресле, потягивал кофе. Из магнитофона раздавались звуки «Маленькой ночной серенады» Моцарта. Через открытое окно из сада в комнату проникал аромат влажной земли и распускающихся листьев. Врач положил ноги на табуретку и прикрыл глаза. Музыка перенесла его в восемнадцатый век, когда реактивные самолеты не мешали слушать пение птиц, когда…

Звуки сирены скорой помощи прервали мечтательное настроение. Через несколько минут открылась дверь кабинета.

— Доктор, срочная операция! Предоперационный ритуал проходит автоматически, как дыхание: мытьё рук, зелёный халат, шапочка, резиновые перчатки, маска на лицо. Готово!

Казалось, что раненый просто крепко заснул. Чувствительные пальцы хирурга прощупали череп: кости в порядке, наверно, сотрясение мозга. Самое главное — рука. Почти отрубленная кисть висит на узкой полоске кожи. Ногти уже синеют. Один взмах ножниц — и кисть ампутирована. И парень на всю жизнь инвалид.

Мозг хирурга работал как вычислительная машина. Американцы первыми пришили отрезанную конечность, потом японцы, китайцы. И наши в Москве. Во всём мире немного таких операций, в республике — ни одной. Ампутировать можно всегда. Рискнуть? Кто-то должен быть первым.

— Тяжело ранен воспитанник третьего курса Даумант Петерсон, — сообщила в понедельник утром по внутренней радиотрансляции Вия Артуровна. — Он потерял много крови. Нужны добровольные доноры с любой группой крови.

На следующей перемене очередь доноров протянулась от медицинского кабинета на втором этаже до входной двери в училище. Первыми записались Даце и Байба.

— Кто это? — спрашивали первокурсники.

— Тот, кто здорово рисует карикатуры для стенгазеты…

— И декорации для постановок.

— Говорят, парень что надо.

— Чемпион по боксу среди юношей.

— Ну, с боксом кончено. Правой руке — хана, говорят. Жаль.

Следующей ночью Байба не могла заснуть. Старые часы глухо пробили двенадцать, час… Какой он бледный лежал рядом! Глаза закрыты! Тонкая струйка крови текла от неё к Дауманту, как будто нить жизни соединила их.

— Ты должен жить, ты должен поправиться. Ты мне нужен, слышишь? Я не могу без тебя, — тихо шептала она, но он ничего не слышал, впервые не откликнулся на её зов.

— Только бы он поправился! Клянусь, что никогда, ничем не стану огорчать его… — повторяла Байба, как заклинание.

«Я не имею права воспитывать сотни других детей, если не сумел справиться со своим единственным сыном. Лучше умереть, чем всю жизнь мучиться сознанием собственной вины».

Отец арестованного Альфонса принял десятикратную дозу снотворного и больше не проснулся.

В последний путь директора провожала вся школа. Он был хорошим учителем, справедливым руководителем, честным и понимающим коллегой.

Узнав о смерти отца, Альфонс, наконец, всё рассказал.

С Курчавым и Рыжим они сработались ещё мальчишками. Кража собак ему казалась колоссальным бизнесом и почти без риска. Предки прилично одевали и кормили его, но лишний рубль из них приходилось выжимать с трудом. Сразу начинались расспросы: зачем, куда и так далее. А было так приятно пригласить девушку в кафе, заказать ей шампанское, небрежно кинуть официанту десятку, а не считать копейки, как последний нищий.

— Кто такой Шрам? — строго спросил следователь.

Альфонс заметно побледнел.

— Суд учитывает добровольное признание.

— Рудис сказал, что он страшный человек. Таких банд, как наша, у него несколько, — запинаясь, рассказывал Альфонс. — Украденные вещи Шрам сбывает в других республиках: Эстонии, Литве, Белоруссии. На лбу у него красный шрам, поэтому и прозвище такое.

— Ты его видел?

— Один-единственный раз. На следующий день после кражи на улице Силавас. Он приехал за вещами, которые были спрятаны в нашем сарае.

Оперуполномоченный уголовного розыска велел подробно описать внешность и одежду Шрама, указать возраст. Арестованный Рудис молчал. Тогда оперативник решил ещё раз наведаться к нему домой. Натренированным взглядом он осмотрел комнату: грязный, неметённый пол, разворошенная постель, серые, давно не стиранные занавеси на окнах.

Минна Рыжая сидела за неубранным столом, пыталась утопить горе в вине.

— Нет Рудиса, — всхлипывала она. — Муж в тюрьме. Сын в тюрьме. Что мне делать, несчастной женщине? Давай выпьем! — Минна трясущейся рукой налила в грязный гранёный стакан вина. — А может, ты брезгуешь?

— Мне надо срочно встретиться со Шрамом. Спасти Рудиса может только он.

— Сыночек мой, за что они тебя взяли? — запричитала Минна, размазывая по лицу пьяные слёзы.

— Где Шрам? — строго спросил оперуполномоченный.