Приют - Макграт Патрик - Страница 37

– Почему так тихо? – спросила она. – Терпеть не могу такие дни.

Тревор обернулся.

– В самом деле, Стелла?

Он никогда еще не называл ее Стеллой, никак не обращался к ней. Тут она поняла, для чего он пришел, и лениво подумала, как ей быть. Тревор уже стоял перед ней. Руки она держала все так же сложенными на груди.

– Ты красивая, – сказал Тревор.

Голос его с валлийским акцентом был хриплым, негромким. Глаза, казалось, пожирали ее. Стелла почувствовала, как что-то шевельнулось внутри, легчайшую искру проникнутого любопытством желания, возбуждение, столь легкое, что его можно было подавить за секунду. Она ждала. Тревор сказал, чего хочет. Искра ярко вспыхнула, и он это увидел, коснулся ее волос, потом положил ладонь ей на затылок, придвинулся вплотную, коснулся другой рукой ее груди и поцеловал. Стелла чуть отпрянула от него. Теперь в ней пробудилось желание, однако она отдавала себе отчет лишь в легком, бесстрастном любопытстве к этому мужчине, угрюмому фермеру, пришедшему утром и заговорившему о сексе.

– Здесь это так делается? – спросила она.

– Что?

Теперь он плотно прижимался к ней пахом. Стелла уперлась ладонями в его плечи, собираясь оттолкнуть. Кожа его была совершенно белой от ветров с дождями, глаза – маленькими, узкими, глубоко сидящими, синевато-серыми. В дыхании ощущался запах табачного дыма.

– То, что делаешь ты. Входят и объявляют, чего хотят?

Тревор не ответил, он неотрывно смотрел ей в глаза и принялся поглаживать ложбинку между бедром и животом. Она невольно слегка расставила ноги. Тревор сунул руку под халат и мягко прижал к лобку. Стелла подумала, что можно уступить ему, почему бы и нет? Тревор был очень пылок, она давно не испытывала ни малейшей страсти, и остановить теперь его было нелегко; пожалуй, он бы ее изнасиловал.

– Ну что, пойдем тогда в спальню? – сказала Стелла, и он неприятно улыбнулся, радуясь, что перехитрил ее.

В спальне Стелла встала коленями на кровать, держась за подголовник, амортизируя руками его толчки. Глаза ее были закрыты, разум пуст, и она всего раз заговорила с ним, попросила не изливать семя внутрь. Стелла уже несколько недель обходилась без противозачаточного колпачка, в нем не было нужды.

– Занимаешься ты этим с Мэйр? – спросила она потом, лежа и глядя, как Тревор надевает брюки.

– Изредка, – ответил он. – А ты с мужем не занимаешься совсем.

Стелла промолчала. Тревор сел на кровать и стал смотреть на нее как человек, подсчитывающий доходы. Стелла представила себе, что в его гроссбухе появилась запись: «Женщина, живущая под одной крышей со мной».

– Повезло тебе, да? – сказала Стелла. – Ты не думал, что это окажется так легко.

– Видно было, что ты страдаешь от одиночества.

– Я не страдаю.

После этого Тревор ушел. Он пытался заключить то, что назвал условиями, но Стелла не стала слушать. Она не собиралась входить ни в его расписание, ни в его гроссбух. Любопытство ее было удовлетворено, и она оставалась такой же равнодушной к Тревору, как и прежде. Подумала, что это удивительно: мужчина может зайти поутру к женщине на кухню, сказать ей, чего он хочет, и получить. Неужели здесь и вправду так делается?

Макс вернулся домой раздраженным, как будто знал, что она снова изменила ему; на самом деле его беспокоили их жилищные условия. Принесенная из сарая кровать стояла теперь в комнате Чарли, но это было не очень удобно. В стенном шкафу места не хватало, поэтому Максу пришлось развесить свои костюмы в комнате Стеллы, и она заставляла его брать с вечера то, что понадобится утром, так как не хотела, чтобы он входил спозаранку и будил ее. Не было у него и подходящего места для работы; если он раскладывал бумаги на столе в гостиной, то отвлекался всякий раз, когда кто-то поднимался по лестнице, которая от кухни шла наверх, прилегая к противоположной стене.

Осознав несправедливость, Макс начал выражать ее, и теперь в балансе их отношений что-то сместилось. Не связанный более кодексом галантности по отношению к падшей женщине, он, казалось, интересовался только сыном, и Стелла понимала, что когда-нибудь ее обеспеченной жизни придет конец. Макс бросит ее – не сразу, но бросит – и заберет с собой Чарли. И теперь подобие их семейной жизни, видимость ее, а не сущность стали для Стеллы единственной опорой и защитой. Перспектива лишиться этого подобия очень беспокоила Стеллу, но, даже видя, что оно начинает исчезать, она не могла притворяться, что испытывает к Максу что-то, кроме безразличия.

Макс теперь вел себя так, будто больше не признавал за собой морального долга и решил заботиться только о своих нуждах. Стелла с тревогой наблюдала за ним, видела, что его взгляд не задерживается на ней, словно она невидимка. Он не заговаривал с ней, если в том не было необходимости. Больше не злился на нее, был только безрадостным, нетерпеливым, раздраженным, рассеянным. Смирился с тем, что случилось.

Стелла не могла найти в себе сил изменить что-то. Она жила как в тумане, сквозь который видела остальных тусклыми силуэтами, призраками, нематериальными существами. В их глазах она тоже была как будто нематериальной. Когда несколько дней спустя к ней снова пришел Тревор, она опять уступила ему. С ним она оживала по крайней мере наполовину, секс успокаивал ее, нагонял сон и на время рассеивал тревогу.

Мэйр знала, что между ними что-то происходит. Она хорошо понимала своего мужа и догадывалась, что несчастная женщина, живущая под одной крышей с ним, недолго будет избегать его. Ей, казалось, было на это наплевать. Она приходила по-прежнему, они пили чай, почти не разговаривая, и Стелле было, собственно, все равно, кто из них приходит, – она испытывала недолгое облегчение, когда вялость окутывала мир и все делалось бесцветным, нечетким. Она продолжала натягивать сапоги, надевать плащ и подниматься на вершину холма, когда дождя не было, так как полюбила безлюдные дорожки, густые живые изгороди, овец, голые мокрые деревья, каменные стены со светло-зеленым лишайником на них и маленькие изящные грибы белого цвета. Все было таким мокрым! В узких канавах вдоль дороги вода шумно бежала вниз по камням, а когда Стелла приближалась к вершине и оглядывалась на долину внизу, то видела поля со стерней, где в бороздах! зеркально поблескивали лужи. Она думала: он где-то там. Вороны взлетали с мокрой земли, превращенной копытами коров в месиво. А бродя по лесу на вершине холма, она внезапно выходила на прогалины с круглыми склонами, над которыми высились старые деревья, ощущала возраст этой земли, то, как земля хранит свои тайны, и, как ни странно, чувствовала себя в своей стихии.

Однажды утром, когда Стелла сидела на кухне с Мэйр, зазвонил телефон. Учитель Чарли сообщил, что мальчик нездоров, и спросил, не сможет ли она за ним приехать. В тот день Макс оставил машину, и она ответила – смогу. Учитель сказал, что ничего серьезного, беспокоиться нечего, и Стелла ответила, что не беспокоится. Мэйр вызвалась поехать с ней.

Машина, забрызганная на кледуинских дорогах навозом и грязью, походила на фермерскую. Кроме того, неделю назад Стелла оцарапала ее о стену, а денег на окраску у них не было. Поэтому в то утро к школе подъехал неопрятный, неухоженный белый «ягуар», из него вылезла неопрятная, неухоженная мать ученика и направилась к главному входу.

Это было большое кирпичное здание викторианского стиля, с высокими окнами, рядом с ним находилась площадка для игр. Стелла никогда не бывала там и потому ощущала легкую робость. Она представилась сидевшей за столом у входа школьной секретарше, та попросила ее подождать в учительской, пока не найдут учителя Чарли, мистера Гриффина. Подошли несколько учеников и стали ждать своей очереди обратиться к секретарше; они с любопытством оглядели Стеллу, потом начали перешептываться, украдкой бросая на нее взгляды и хихикая. Стелла подумала – неужели она выглядит так странно? Из-за короткой юбки нашли они ее странной или из-за английского акцента? Это было несущественно и ее не трогало. Она направилась в учительскую, а секретарша повернулась к ждущим ученикам и взглядом заставила их утихнуть.