Приют - Макграт Патрик - Страница 23

Потом Стелла взглянула на рисунок и пришла в недоумение. Там были многочисленные линии, размытые очертания, перекрестные штрихи, завитушки. Она скорее угадывала, чем узнавала себя. Рисунок казался ей неумелым, неуверенным, каким-то слабым. Она спросила Эдгара, всегда ли он так рисовал. Ник был в мастерской, сидел на подоконнике.

– Всегда ли я так рисовал?

Широко улыбнувшись, он бросил взгляд на приятеля.

Стелла стояла у стола и, хмурясь, смотрела на лист бумаги.

– Объясни, – попросила она, – почему?

Эдгар подошел и встал рядом с ней.

– Что почему?

– Почему ты не хочешь четкости? Может, я ничего в этом не смыслю? Впечатление такое, будто ты совершенно не знаешь меня.

– В том-то и суть, – сказал Ник.

– Чего я не хочу, – начал Эдгар, – так это видеть тебя…

Он потер лицо, придя в раздражение из-за того, что приходилось объяснять. Руки его были в графите, и он испачкал лоб, когда убирал с глаз волосы, ставшие теперь длинными, косматыми. Он весьма смутно понимал, почему работает именно так – маскирует, как ни странно, свои чувства.

– Какой ты не хочешь видеть меня?

– Такой, как видишь себя ты. Как видят тебя другие. Желанной, красивой. Меня это не интересует. Я хочу лишь добиться сходства.

Стелла не поняла.

– То есть изобразить меня как незнакомку?

Теперь Эдгар тоже хмурился, глядя на рисунок и раздраженно постукивая карандашом по столу.

– Даже не как незнакомку.

– Как предмет? – Стелла потерла пятно на его лбу. – Неодушевленный? Бесчувственный?

– Нет, только то, что вижу.

Стелла уловила в его словах проблеск смысла.

– Не то, что чувствуешь?

– Не то, что чувствую.

– И это называется сходством?

– Это называется правдой, – уточнил Ник.

Эдгар резко поднял голову.

– Это называется…

Он произнес непечатное слово, и они с Ником захохотали. Эдгар улыбнулся Нику, потом подошел к нему, взял его лицо в ладони и поцеловал в лоб. Ник был нелепо смущен и доволен этим проявлением добрых чувств.

Первые дни у Стеллы с Эдгаром проходили так. Все утро они валялись в постели, потом одевались и выходили в мастерскую. Стелла не притрагивалась к косметике, носила косынку и старую блузку навыпуск, простую черную юбку или брюки. Она стряпала, и они втроем ели на кухне. После обеда Эдгар принимался за работу, Стелла позировала ему, иногда три-четыре часа кряду. Работал он с напряженной сосредоточенностью, говорил, что хочет порисовать ее, прежде чем лепить в глине. На третий день Стелла позировала обнаженной. Стояла на простыне перед стеной. Эдгар совершенно равнодушно воспринимал ее наготу, и она приняла весьма откровенную позу. В мастерскую вошел Ник и встал, бесстрастно глядя на нее. Стелла решила: и пусть себе смотрит – очевидно, нагота не производит на него впечатления. Эдгар не замечал его, пока Ник не обронил какой-то фразы, после этого спокойно предложил ему поонанировать. Стеллу это сильно возбудило.

Когда Эдгар отпускал ее, она сидела на кухне с зеркальцем, пытаясь разглядеть в себе то, что видел он. Если возвращалась в мастерскую, то либо он продолжал работать, не обращая на нее внимания, либо они укладывались в постель.

Вечером Стелла снова стряпала, или Ник шел за рыбой и жареной картошкой, они пили и разговаривали. Говорили обо всем, но главным образом об искусстве.

Четыре-пять дней спустя, по мере того как Стелла осознавала чудовищность того, что она наделала, и положение, в котором оказалась, у нее начали возникать неожиданные приступы сильной тревоги. Случалось это рано утром, пока Эдгар спал. Она пыталась отогнать тревогу, ей было неприятно, что идиллия рушится, и помалкивала о том, что с ней происходит. Это пройдет, убеждала она себя, об Эдгаре забудут, мы сможем спокойно покинуть этот склад и жить, не привлекая к себе внимания. Дальше этого ее мысли о будущем не шли. Но чаще всего она не думала о большом мире снаружи, пыталась, сказала она, не вспоминать о Чарли, но, подозреваю, без особого успеха.

Домашнее хозяйство там было примитивным. Дел было много, и Стелле это нравилось. Даже просто содержать себя в чистоте представляло проблему. Мужчины относились к этому спокойнее, чем она. Они располагали всего одной раковиной, одним краном, одним туалетом. Раковина часто бывала полна кистей. Стелла с этим мирилась. Пусть они грязные, главное, что вместе. Ее отождествление себя с Эдгаром усиливалось изо дня в день. Она сказала мне, что намеренно перенимала его вкусы, чувства, мысли. Равнодушие Эдгара к домашнему уюту вызывало у нее стыд за те годы, когда обеспечение уюта мужу и сыну было единственным ее занятием. Она начала понемногу писать, когда этого никто не видел.

Стелла стряпала простые блюда на двухконфорочной плите, составляла списки необходимых покупок и отдавала Нику, делившему расходы пополам с ней. Самым лучшим временем бывали вечера, когда все трое сидели за столом, пили и разговаривали. Она усваивала совершенно новый образ мыслей и чувств, расставалась со своим прежним, пошлым, как ей казалось, «я». Макс и больница с каждым днем отдалялись все больше.

Это, по словам Стеллы, был период очень быстрого роста; она с каждым днем все лучше понимала, что значит думать, чувствовать и видеть как художник. То, что они являлись изгоями, то, что Эдгар не мог выйти на улицу днем из опасения быть узнанным и арестованным, лишь усиливало ее опьянение этим новым образом жизни, придавало привкус опасности, казавшейся Стелле присущей бытию художника.

Стелла с изумлением узнала, что у Ника с Эдгаром бывают гости. Как может человек, скрывающийся от полиции, принимать гостей? Однако на второй или третий день, когда все трое обедали на кухне сардинами и гренками, в дверь постучали. Стелла подскочила в испуге, но Эдгар лишь глянул на Ника, тот сказал: «Это Тони», – и пошел открывать дверь.

– Кто такой Тони? – шепотом спросила она.

– Наш друг, – грубовато ответил Эдгар, вновь принимаясь за сардины. Потом с улыбкой взглянул на нее. – Не беспокойся, он тебе понравится.

Тони понравился Стелле. Как и все, приходившие туда, он был художником, бедным (судя по заношенной одежде), держался развязно, много пил и курил, ничего не воспринимал всерьез. Его, похоже, оставило равнодушным, что Эдгар совершил побег из психиатрической больницы, однако восхитило, что за ним последовала жена заместителя главного врача.

Тони усадили на кухне, дали тарелку гренок и сардин. Ел он руками, затем вытер их о брюки. Мужчины вели разговор о незнакомых Стелле людях, но имена их, несколько раз повторенные, запоминались. В течение нескольких дней эти своеобразные личности побывали у них в гостях. Все были любезны со Стеллой, ее бегство определенно действовало на их воображение, и она после первых сомнений, разумно ли открывать половине Лондона – как ей казалось, – где скрывается Эдгар, быстро прониклась симпатией к этим странным, дружелюбным людям, так непохожим на ее знакомых, к их небрежным, свободным манерам. Но однажды вечером, когда они пили на кухне только втроем, Стелла высказала свою озабоченность. Ник удивился. Ему не приходило в голову, что Эдгара могут выдать.

– Кому и зачем это нужно? – спросил он с искренним недоумением.

Эдгар пожал плечами.

«Раз он не беспокоится, – подумала Стелла, – то мне с какой стати?»

Они начали выходить с наступлением темноты. Эдгар становился нервозным после проведенного в четырех стенах дня, поэтому как-то вечером они со Стеллой пошли к реке, разглядывали оттуда башни Кэннон-стрит и купол собора Святого Павла на другом берегу. В пивные они пока не заходили, однако на темных улицах чувствовали себя в безопасности. Если к ним кто-то приближался, они быстро заходили в подъезд или в проход между домами и обнимались; это иногда возбуждало их так, что они шли на ненужный риск. Стелла призналась, что ее начало пугать то, как их тела воспламенялись даже при самом легком соприкосновении. Они, казалось, были бессильны контролировать свою страсть друг к другу. Ночами Эдгар крепко спал, но она зачастую лежала в темноте с открытыми глазами, глядя в потолок и слушая, как по виадуку грохочут поезда.