Что моё, то моё - Хольт Анне - Страница 28

– Строго говоря, вам не следует всё это мне рассказывать.

Ингвар Стюбё глубоко вздохнул. Он как будто уменьшился в размерах. Или просто откинулся на спинку дивана?

– Строго говоря, не следует. Пока мы официально не сотрудничаем. А мне кажется, что вы не хотите этого.

Он попытался выдавить ироническую улыбку, но потом сдался и продолжил:

– Это дело – просто ад кромешный.

И он снова с усилием вздохнул.

– Моя жена и единственная дочь погибли чуть больше двух лет назад, – быстро проговорил он. – Вы вряд ли знаете об этом.

– Да. Сожалею.

Ей совсем не хотелось этого слышать.

– Нелепое происшествие. Моя дочь… Её звали Трине, ей было двадцать три. Амунд тогда ещё только родился. Амунд, мой внук. Она должна была… Вам неприятно? Да, вам неприятно.

Внезапно он выпрямился, расправил плечи, и его твидовый пиджак обрёл прежнюю форму. Инспектор улыбнулся:

– У вас есть дела поважнее.

Но не двинулся с места. Синица села на кормушку, стоящую на террасе.

– Нет, продолжайте, – ответила Ингер Йоханне, и его взгляд засветился благодарностью.

Словно почувствовав облегчение, он снова уселся поудобнее.

– Мою жену всегда раздражали забитые водосточные желоба, – продолжил он. – Я обещал, что прочищу. Всё время обещал. Но никогда даже не пытался. Однажды к нам заехала дочка, она предложила помочь. Жена держала лестницу. Трине, видимо, потеряла равновесие. Она упала, оторвав часть жёлоба. Он обрушился на неё и… проткнул. А мою жену придавила лестница, поверх которой упала дочь. Одна из перекладин пришлась прямо на лицо. Кости черепа были вдавлены в мозг. Когда я вернулся домой пару часов спустя, они так и лежали. Мёртвые. А Амунд продолжал спокойно спать.

Ингер Йоханне слышала своё дыхание, частое и неглубокое. Она постаралась взять себя в руки.

– Тогда я был начальником отдела, – спокойно продолжал он. – Если честно, я метил на должность начальника криминальной полиции. Но после этого… Я попросил, чтобы меня снова назначили инспектором. Хочу всегда оставаться на этой должности. Если, конечно, буду ей соответствовать. Однако нынешнее дело заставляет меня в этом усомниться. Вот так.

Он вопросительно взглянул на Ингер Йоханне. Его улыбка на этот раз была почти застенчивой, словно он сделал что-то неправильно и не знал, как попросить прощения. Он попытался, даже открыл было рот, но промолчал и уставился на свои сцепленные руки.

– Вот так, – повторил он, крутя большими пальцами. – Я подумал об отступлении.

Он по-прежнему сидел не шевелясь и уходить, похоже, не собирался.

«В моей жизни нет места для этого дела. Я не могу вместить весь этот ужас, подумала Ингер Йоханне. Я не хочу. Я не могу вместить…»

– … тебя, – сказала она вполголоса.

– Что?

Ингвар сидел спиной к большому окну. Яркий свет, окружавший его ореолом, не давал разглядеть лицо. Можно было различить лишь глаза. Они смотрели прямо на неё.

– Не пора ли приготовить ленч? – спросила она и скромно улыбнулась. – Вы наверняка голодны. Да и я, признаться, тоже.

Он был такой большой.

Исак, единственный мужчина, который порой ненадолго заглядывал в её кухню, был худым, невысоким. Ингвар Стюбё заполнил собой почти всю кухню. Она была рассчитана лишь на Ингер Йоханне. Мужчина снял пиджак и повесил его на спинку стула. А потом, не спрашивая ни о чём, принялся готовить омлет. Ингер Йоханне перемещалась от мойки к столу, танцуя, как балерина, чтобы его не задеть. Ингвар пах гелем для душа и сигарами – запах мужчины, который был старше неё. Когда он засучил рукава, чтобы нарезать лук, ей бросилось в глаза, что волоски на предплечьях у него светлые, почти золотые. Она подумала о лете и отвернулась.

– Что, по-вашему, должна значить та записка, – спросил он, указывая на что-то ножом. – Получай по заслугам.Кто получил по заслугам? Ребенок? Мать? Общество? Полиция?

– В обоих случаях записка предназначалась матерям, – ответила Ингер Йоханне. – Хотя убийца не мог быть уверен в том, что именно мать найдет Кима. Отец тоже вполне мог спуститься в подвал. А в случае с Сарой имеются достаточные основания полагать, что убийца предвидел, что пакет никогда не попадёт непосредственно к адресату. Он не дурак. Мне кажется, важнее содержание записки, а не размышления на тему, кому она предназначается.

– Что именно вам кажется важным в содержании?

Ингвар включил плиту и вынул из шкафа сковороду, не спрашивая, где она лежит. Ингер Йоханне уселась на стул и внимательно рассматривала кусочки льда, плавающие в стакане.

– Я, честно говоря, считаю, что нужно начинать совсем с другой стороны, – медленно проговорила она.

– Хорошо. Но с какой?

Он потёр руками глаза.

– Начинать надо с начала, – сказала она, задумавшись, словно вспоминала о чём-то. – Исходить из того, что мы имеем. Из фактов. И постепенно выстраивать версию. Никогда не делать выводов, пока не готов фундамент. Это опасно.

– Всё это так.

Ингер Йоханне выпрямилась и поставила стакан на стол. От плиты пахло очень аппетитно. Ингвар расставил тарелки и стаканы, разложил ножи и вилки. Потом он сосредоточенно вырезал затейливое украшение из помидора.

– Вот, – удовлетворённо сказал он и поставил на стол сковороду. – Луковый омлет. Вкусная и полноценная еда.

– Трое детей, – задумчиво проговорила Ингер Йоханне, приступая к ланчу. – Если предположить, что Эмили похитил тот же преступник. Мы не можем этого утверждать, однако допустим… Трое детей пропали. Двоих вернули назад. Мёртвыми. Мёртвые дети.

– Мёртвые дети, – машинально повторил Ингвар и отложил вилку. – Нам до сих пор неизвестна причина их смерти.

– Постойте!

Она взмахнула рукой и продолжила:

– Кто убивает детей?

– Преступники, совершающие правонарушения на сексуальной почве, и автомобилисты, – пробубнил он мрачно.

– Этих детей убил не автомобилист. Нет также никаких оснований предполагать, что они подверглись сексуальному насилию. Ведь так?

Он кивнул.

– В таком случае, могло иметь место сексуальное принуждение, которое не оставляет явных следов, – предположил он. – По крайней мере, это возможно.

– Но что тогда у нас остаётся, если мы не будем принимать в расчёт половые преступления и автомобильные аварии?

– Ничего, – сказал он, поднося вилку ко рту.

– Вы едите слишком быстро, – сказала она. – И вы ошибаетесь. У нас есть ещё масса вариантов. То есть у вас. У вас есть ещё масса вариантов.

Омлет ей понравился. Он немного переборщил с луком, но пряности придавали блюду приятный вкус.

– Пойдём дальше, отталкиваясь от фактов: убийства детей в принципе крайне редки. И вам, и мне известно, что большинство таких убийств совершается в состоянии аффекта. Процент рецидивистов среди преступников в данной области минимален. Убийство, как правило, является результатом семейного конфликта, ревности или… просто несчастного случая. Пьяной ссоры. Слово за слово – и так далее. Кроме того, орудие преступления – нож или дробовое ружьё. Бац. И кто-то становится убийцей. Такая схема. Это всё давно известно. Дети не часто бывают непосредственно вовлечены в такие ссоры, во всяком случае как жертвы.

– Если не принимать в расчёт подростков. Они убивают друг друга гораздо чаще. Преступность постоянно молодеет. Мне кажется, что четырнадцатилетнего подростка можно назвать ребёнком. Помните, тот мальчик, которого задушили в январе? В школе на Мёллергата.

Ингер Йоханне опустила глаза:

– Да-да. Но в этих случаях речь идёт о соперничестве. Подростки убивают ровесников, очень редко других людей. А в ситуации с преступлениями сексуального характера преступник совершает убийство, чтобы скрыть следы своего преступления. То есть, пытаясь скрыть насилие, совершает преступление ещё более тяжкое – убийство. Случаи, когда убийство происходит во время, а не после сексуального насилия, единичны. Я общалась со многими преступниками, совершившими убийство, чтобы скрыть насилие. Некоторые из них не могут осознать и перенести даже самой мысли о том, что они сделали. Они испытывают страх. Стыд. Боль. Не от самого насилия. Его они могут объяснить. Но от убийства. Им невыносимо думать о смерти ребёнка.