Оруженосец - Верещагин Олег Николаевич - Страница 69

— Не смей его трогать, — сказал Фередир. Не сказал. Нет. Он ПРИКАЗАЛ, глядя в ледяную черноту над собой такими же ледяными, но… вот странность… удивительно ТЁПЛЫМИ глазами.

Гарав удовлетворённо вздохнул и закрыл глаза, мельком подумав, что всё–таки, кажется, умирает… но ПО–НАСТОЯЩЕМУ, а не превращаясь в частичку этой мерзкой твари, которая украла его мысли и страхи, но так и не смогла понять ГЛАВНОГО… не смогла….

…Стало темно.

Тепло.

Тихо.

Хорошо–хорошо…

И ещё… песенка. Песенка осталась и в этой темноте. Песенка голосом настоящей Мэлет — слышанным так недолго, запомнившимся навечно…

Всего несколько мгновений промедлила та, что была майа Мэлет. Промедлила при виде отчаянного мужества двух маленьких человеческих существ. Но этого мига оказалось достаточно, чтобы прозвучали слова хорошо ей знакомого древнего языка — того языка, на котором говорили когда–то прекрасные и весёлые существа, которых она учила петь и плясать под звёздами… И были эти слова грозны и суровы, как грозны и суровы становились те существа, если кто–то посягал на Свет и Радость…

— Не трогай их, иначе не существовать тебе более — будешь ты развоплощена и изгнана, как стало и с тем, кому ты присягнула неправедно…

Эйнор сын Иолфа, нуменорский рыцарь, выступил вперёд, в правой руке сжимая змеящийся струйками алого огня Бар, а левую поднимая вверх повелительным жестом.

Ломион Мелиссэ могла уничтожить их — всех троих. Разом. Она уже оправилась от неожиданности… но теперь её смутили звуки квэнья и мужество противостоящих ей. И она отступила. Ушла. Исчезла…

…Гарав упрямо бинтовал распухшую правую руку. Кровь всё ещё текла у него из носа и ушей. Когда Эйнор протянул оруженосцу прихваченную из Карн Дума чужую фляжку, тот поднял страшное лицо, похожее на маску злого духа — всё в крови, глаза в чёрных кругах ушли вглубь черепа, белки стали густо–багровыми от сплошных кровоизлияний внутри глаз. Помедлил. Взял фляжку и стал пить коньяк, как воду, выхлебав не меньше стакана. Помедлил, не дыша, выпил ещё — меньше, но много. Вернул фляжку и подмигнул рыцарю (кровь струйкой сползла по щеке). Сказал по–русски:

— Не ссы, браток, господь нас уважает, Песня такая есть…

Встал, качаясь, постоял. Потом зигзагом пошёл к лестнице, подобрал меч, потом — арбалет. Хотел зарядить, но не ссилил и присел у стены. Посидел, встал снова — почти нормально. Зарядил оружие.

— Хорошо, что я левша, — сообщил он, подходя обратно к ребятам. — Только похоже, у меня внутри каша… — он криво улыбнулся. — Помру я, рыцарь. Жалко вообще–то… Давайте хоть эту гадость добьём сначала.

Движения у него стали почти нормальными, только правая рука работала плохо. Гарав переложил в неё арбалет — так, словно вставлял его в какой–то посторонний механизм, у которого осталась одна функция — жать на спуск.

Эйнор покачал головой. Он–то хорошо знал, что даже если сейчас броситься бежать — это не поможет. А Ломион Мелиссэ нужно не так уж много времени, чтобы оправиться от изумления и неожиданного страха.

Ему всё ещё хотелось знать, как так вышло, что Гарав связался с этой древней и страшной тварью. Но в конце концов это не имело особенного значения сейчас. Не имело. Хорошо было уже то, что его удалось привести в себя. А в остальном Волчонок был прав. Умений Эйнора вполне хватало ощутить, что внутри Гарава то, что бывает у человека, когда он падает с высокой башни и чудом остаётся жив. Как это он сказал? Каша. Чудо, что удалось привести его в чувство — ощущение было такое… да (Эйнор прислушался к себе) — словно ему кто–то помогает.

— Пойдём драться? — спросил Фередир. Старший оруженосец не выглядел испуганным, скорей — просто злым и взволнованным.

Эйнор не успел ответить.

Кони снаружи разом перестали храпеть и визжать (они бились всё время, пока шла схватка — очень недолгое, видимо, время!). В прихожей грохнуло, словно кто–то споткнулся. Хрипловатый старческий голос произнёс сложное ругательство и спросил:

— Это так обязательно — ставить под ноги старику всякую дрянь?

Мальчишки изумлённо переглянулись. Даже в изуродованных глазах Гарава появилось удивление. А внутрь — с крайне недовольным лицом — вошёл высоченный, седой и крепкий старик, постукивавший чёрным посохом. Серую шляпу он держал в другой руке, отряхивая с неё клочья паутины. Серой была и остальная одежда старика — какая–то бесформенная хламида. Глаза старика сверкнули на мальчишек из–под нависших кустистых бровей.

— Я чуть не сломал себе ногу, Эйнор сын Иолфа. Привет, Фередир сын Фаэла. Привет и тебе, юный незнакомец; ты, однако, плохо выглядишь для своих лет.

— Серый… Странник?! — вырвалось у Эйнора изумлённое. Фередир, подняв меч, предупреждающе выдохнул:

— Эйнор, это снова она, не поддавайся…

— Ах ты, маленький глупец! — пристукнул старик посохом. — Вы подняли тут такой шум, что я вынужден был оторваться от своих дел — немаловажных и сложных, слишком сложных, чтобы говорить о них с тобой, смею заверить! — и свернул сюда; что же я слышу вместо благодарности? Это снова она, не поддавайся! — очень похоже передразнил он Фередира, и Эйнор засмеялся: