Всюду третий лишний - Хетч Бен - Страница 79

Пока мы досматривали фильм, я не переставал, подражая Джо Пеши, обзывать Люси кобылой и упрекать ее за недостаточно уважительное отношение ко мне, конкретно выразившееся в том, что пижамная куртка не была, как обычно, положена под мою подушку. Затем мы еще немного пообнимались и покатались по кровати, после чего, откатившись к противоположным спинкам, протянули друг другу руки и сразу лее начали смеяться. Наши головы одновременно пронзала одна и та же мысль – как здорово, что мы живем вместе. И ведь это было не чем иным, как самым настоящим преступлением, что Люси и я, по сути еще дети, могли так надолго расстаться и жить пустой жизнью, не заботясь друг о друге. Это воспринималось как некая легенда из анналов Службы социальной помощи – «Родители отказались от них, и долгое время им пришлось самим добывать пищу и одежду, пока об этом не стало известно окружающим».

Мы пользовались тремя пуховыми одеялами, которые всегда по настоянию Люси были в нашем хозяйстве, поскольку их вес внушал ей спокойствие и чувство защищенности. Одним одеялом она обернула ноги, а его верхний край с небольшим зазором, через который под одеяло проходил прохладный наружный воздух, охватывал ее талию. Я наклонился к ней и предложил сыграть в слова без «С» и «К». Смысл игры состоял в том, чтобы по первому слову, названному противником, предложить устойчивое словосочетание из двух слов, но второе слово не должно начинаться на запрещенные «С» или «К». Суть в том, что надо действовать быстро и суметь загнать противника в капкан. Я думал, что смогу припомнить все ранее придуманные капканы, но не смог.

– Английская.

– Э… соль. А черт, надо было сказать «булавка». Вылетело из головы.

Я задумался, теребя волосы на затылке.

– Завещание, – сказал я.

– Имущества, – сказала она.

– Барашек, – сказал я.

– Жертвенный, – сказала она.

– Выходи за меня замуж, – сказал я.

Наступила долгая пауза.

– Да, – сказала Люси.

И мы оба расплакались.

6 апреля 2001 года

Это произошло спустя неделю после того, как я сделал Люси предложение. Я позвонил отцу, чтобы еще раз убедиться в том, что окончательная дата продажи дома на Бич-роуд назначена на следующий день. После этого я перебрал вырезки из газет с моими публикациями и аккуратно сложил их в папку, которую подготовил к интервью в брайтоновском «Аргусе», назначенном на завтра. Ближе к полудню я позвонил в гараж, договориться о том, когда можно будет забрать машину Дэнни, которая находилась у них, так как необходимо было закрепить глушитель. Сначала я решил поехать на Бич-роуд завтра, в последний день перед продажей, но когда ехал на автобусе в гараж, то решил, что поскольку буду на колесах, то смогу побывать там и сегодня.

По дороге я все время крутил ручку настройки приемника, надеясь услышать песню Донны Льюис, которая напоминает мне о Дэнни и поднимает настроение, но так и не услышал. Потом, двигаясь по Чизвикской кольцевой развязке, я услышал позади звуковой сигнал. Обернувшись, я заметил на заднем сиденье старую коричневую перчатку Дэнни, что буквально привело меня в состояние шока. Я уже некоторое время ездил на этой машине, но ни разу прежде не видел перчатки. Должно быть, она была где-то в складках дивана и оказалась на виду во время нашего переезда в Илинг. Я изогнулся, достал перчатку и надел ее на руку. Руки у Дэнни очень маленькие, и перчатка сжала мою кисть так, что я не мог охватить пальцами руль. Но у меня было такое ощущение, как будто я держал в своей руке руку Дэнни.

На Бич-роуд все было как прежде, но я старался подметить любое, даже самое незначительное изменение, чтобы почувствовать, что сейчас я наношу прощальный визит этому дому. Проезжая по проезду, я услышал шум в дренажной трубе, похожий на гудение локомотива, преодолевающего на малой скорости крутой подъем. На крюке для шланга, из которого наполнялась бочка для полива цветов, я обнаружил старый запасной ключ от входной двери. Он почернел, а в некоторых местах даже покрылся ржавчиной, однако легко вошел в скважину и без усилий повернулся. На коврике за дверью лежал счет за включение телефона, выписанный на имя Маккензи – семьи, которая должна была вселиться в дом. Я переступил через него и закрыл за собой дверь: сначала до моих ушей долетел хлопок двери, а затем как будто раздалось эхо: после того, как дверь закрылась, по ее деревянной поверхности ударил металлический дверной молоток.

В доме практически были лишь голые стены, если не считать нескольких картин в рамах, все еще висевших на них, – две из них были копиями Пикассо, художника, к которому папа испытывал в некотором роде суеверное почтение и всякий раз, перед тем как выйти из дома и отправиться на службу, смотрел на одну из картин, дабы отвратить несчастья и неприятности от семьи и от себя.

В гостиной было пусто. Я перешел в кухню и, оглядевшись, подошел к пластиковой доске, прикрепленной к боковой стенке холодильника. Отец прикрепил на нее для новых хозяев визитки местных мастеров-ремонтников. Я открепил от доски две самые большие визитки, не совсем понимая, зачем я это делаю. На обороте одной из них – это была визитка сантехника – рукой матери были записаны два рецепта: тушеного мяса с овощами и рыбного пирога. Не знаю почему, но вид написанных рукой матери строчек о том, сколько воды наливать в кастрюлю, опечалил меня, причинив сердечную боль. Кухонные часы все еще висели на стене над столом, за которым мы завтракали, и я снял их, потому что они являлись свидетелем того, что происходило в кухне, и к тому же у нас на кухне в Илинге не было часов. Семейство Маккензи не заметит пропажи, подумал я.

Я поднялся наверх. Папина комната была пуста. Ванная тоже. Последняя комната, в которую я зашел, была наша с Дэнни спальня в полуподвальном этаже. И вновь у меня появилось ощущение, что я ищу что-то, не зная, что именно. Я раскрыл дверцы стенных шкафов и заглянул внутрь, а потом проверил, нет ли чего-либо сверху. Я поочередно выдвинул все ящики на прикроватном столике, который папа не взял при переезде, потому что он был слишком старый. И тут, в последний момент, как будто вспомнив о чем-то, я просунул руку за зеркало, укрепленное на поверхности стенного шкафа, и мои пальцы что-то нащупали. Сердце мое забилось быстрее, и я, сжав указательным и большим пальцами невидимый предмет и отведя его вниз, вытащил из щели сложенный лист бумаги. Пальцы мои дрожали. Я развернул листок и прочитал четыре вопроса, написанных рукой отца, и четыре ответа на них, написанных почерком Софи. По верху листа крупными буквами папиным почерком был написан заголовок: «Рождественская викторина, 1999 год. Первый раунд: общая культура».

Я, сидя на полу, представлял себе, как Софи писала ответы на вопросы папиной викторины, пока мы с Дэнни были в пабе в тот вечер накануне Рождества, и в эти минуты я почувствовал, что вот сейчас и происходит настоящее прощание с нашим домом, которого я так желал. Я решил взять этот листок с собой, как сувенир на память, и, когда выходил из комнаты, солнечный луч, проникнув сквозь окно спальни, упал на листок бумаги. На секунду, пока на листок падал свет, на нем проступили строки написанного на оборотной стороне. Я замер, внутри у меня все похолодело. Я поднял листок с пола и перевернул его. Это была предсмертная записка Дэнни.