Русские на Мариенплац - Кунин Владимир Владимирович - Страница 74

Тут наш Леша так смутился, пожал плечами, а мы с Нартаем только переглянулись и ничего не сказали.

Кто бы мог подумать, что Леша – их коллега?! Ай, да Леша, ай, да молодец!.. А с виду такой милый паренек, по-немецки чешет, как Бог…

Бедная Наташа так плакала, что ей даже с сердцем нехорошо стало. Проглотила пару таблеток – у нее всегда с собой целая аптека для Петера, – полегчало.

Тут нам и пришло время выметаться из вагона.

Нартай бросился на стариков, целует их, висит на Петере, тоже плачет и только одно твердит:

– Я приеду, тетя Наташа… я приеду, дядя Петя… я приеду…

Наташа ревет в голос, Петер сопит, матюгается, а у меня комок в глотке – молчу, как задавленный, слова не могу вымолвить…

Выползли на станционную платформу, стоим, поддерживаем друг друга.

Нартайчик, в ледерхозах с лямочками, в жилетке, в шляпке с перышком – висит на вагонных поручнях, смотрит на нас заплаканными глазами и уже ничего не говорит.

И поезд уходит…

На следующий день мы с Петером посадили Наташу в машину, и Петер повез ее к врачу. Так ей было плохо всю ночь. Особенно, после того, как мы посмотрели последние известия нашей Баварской программы по телевизору, где увидели и себя, и танк, и Нартайчика. И отъезд они, оказывается, снимали, а мы тогда на платформе этого и не заметили!..

Вот после всего этого старуха и вовсе поплохела – давление, сердцебиение, дышать нечем… всю ночь с ней провозились.

Здесь не как в России. Здесь врача на дом не вызывают. Едут к врачу, даже если у вас температура за сорок! Конечно, если вы совсем загибаетесь, то тогда к вам приедет «Нотартц» – вроде нашей «Скорой помощи», и отвезет вас в больницу. А так, извольте сами ехать к доктору…

Вот Петер и повез Наташу в наш районный центр. К доктору Ляйтелю – они всегда у него лечатся.

Перед отъездом Петер сунул мне в карман трубку своего ненаглядного радиотелефона и сказал:

– Обязательно позавтракай. Булочки еще совсем теплые… Животных я уже всех накормил, а ты, если у тебя до репетиции останется время, погоняй лошадь на корде по кругу. Пока не пропотеет. Совсем застоялась… А потом я привезу Наташу домой, и мы с тобой вместе приготовим обед. А она пусть отдыхает. О'кей?

– О'кей! – говорю. – Все сделаю. Не волнуйся. Сейчас главное – Наташа. Не думай больше ни о чем.

– Не могу не думать, – говорит Петер без всякого русского мата, и я, оказывается, его очень хорошо понимаю!

Может, были на одну волну настроены?..

– Здоровье моей Наташи очень связано с тем, о чем я теперь все время думаю, – говорит Петер. – Я знаю, что вся жизнь состоит из приобретений и потерь. Но наступает старость, когда приобретать уже ничего не надо – поздно. Но и терять нельзя ни за что! Особенно страшно, когда потери вдруг начинают быстро идти одна за другой. Сначала – Катя, вчера – Нартай… Наступит время – и ты уйдешь. И жизнь кончится.

– О, черт тебя подери, Петер! – кричу я ему. – Да поезжай ты к доктору Ляйтелю! Наташа ведь в машине ждет!..

Они уезжают, а я иду на конюшню.

Накинул уздечку на теплую лошадиную морду, защелкнул на уздечке карабин длинной корды, вывел конягу на свежий воздух.

Гоняю кобылку по кругу, и все мне кажется, что сейчас вот-вот из сарая выйдет перемазанный Нартайчик с разводным ключом или отверткой в руке, так скептически посмотрит на меня и нахально заявит:

– Ну кто так гоняет лошадей, Эдька?! Ты же понятия не имеешь, как это делается! Чему тебя только в цирке твоем учили? Вот когда копыта коней моих предков…

А в это время, со стороны дома, покажется Катька и скажет ему со своей ироничной улыбочкой:

– Нартайчик, солнце мое, не морочь Эдику голову и, пожалуйста, направь копыта коней своих предков в мою комнату. На гитаре опять разболтался басовый колок – совсем струну не держит. Сделай что-нибудь, Кулибин ты наш казахский… Только на тебя и надежда – армейский ты наш Томас-Альва Эдиссон! Ты же – тормоз Вестингауза… Помоги бедной еврейской девочке из местечка «Китцингер-хоф».

…Бежит кобылка по кругу, всхрапывает, что-то у нее под брюхом екает, и ее короткая шерстка пошла уже темными потными пятнами. И стою я один в центре взрыхленного круга, словно на цирковом манеже, намотал на руку конец сыромятной корды, а вокруг меня бегает лошадка…

И нет никакой Катьки, и Нартая нет…

Наверное, уже к Варшаве подъезжает.

Тут у меня в кармане телефонная трубка зазуммерила. Не останавливая лошадь, вынул я трубочку, нажал на кнопку.

– Я-а, битте! – говорю.

– Грюссготт, герр Китцингер!.. – слышу.

– Ентшульдиген зи битте, – говорю. – Герр Китцингер ист нихт цу хаузе.

Дескать, «извините, господина Китцингера нет дома…»

А из трубки по-русски:

– Эдуард Александрович?

– Да, – говорю, а сам кручусь за лошадью на одном месте с кордой в руке.

– Здравствуйте, Эдуард Александрович. Это Федор Николаевич Грибов – Генеральный консул России в Мюнхене.

– Здравствуйте, Федор Николаевич, – говорю. – Секундочку! Извините, я только лошадь остановлю, а то она меня совсем замотала.

– Что-о-о?! – удивляется консул.

– Я говорю – лошадь остановлю! Я ее по кругу гоняю, а то застоялась, бедняга… Тпр-р-ру!!! Стоять, кому говорят, холера!

А кобыла развеселилась, прыгает дурища. Еле-еле утихомирил. Подошла ко мне и давай меня за воротник куртки зубами прихватывать! Всю шею мне обслюнила.

– Иди отсюда! – говорю. – Извините, Федор Николаевич… Разыгралась, дура такая!

– Ничего, ничего, – говорит Федор Николаевич. – Я подожду.

Наконец, отогнал я лошадь, говорю в трубку:

– Слушаю вас, Федор Николаевич.

– Эдуард Александрович, я еще вчера кое-что хотел вам сказать, но время, если помните, было так уплотнено…

– Уж и не знаю, чего было так торопиться! – разозлился я. – К чему нужна была такая спешка?! Просто до неприличия!..

– Верно, – вздыхает Федор Николаевич. – Верно, Эдуард Александрович. Но тут мы уже не могли ничего поделать. Это была прерогатива военных – и наших, и немецкой стороны, и они по своим соображениям составили такой плотный график.

– Черт бы побрал их график! – говорю.

– Но звоню я вам, Эдуард Александрович, совсем по другому поводу. Я примерно представляю схему вашего пребывания в Германии. Частный вызов, просьба об убежище, ауслендербехерде… И так далее. Так?

– Что-то в этом роде, – осторожно говорю я.

– Так вот, я еще вчера хотел вам сказать – если вы надумаете вернуться в Москву, – милости просим. Поможем во всех направлениях. Тем более, вы – заслуженный артист РСФСР, лауреат многих международных конкурсов артистов цирка, воевали в Афганистане… А за границу сможете ездить с цирком и из России. Санкций к вам никаких не будет – это я вам гарантирую. Подумайте… Сегодня и Солженицын, и Ростропович, и даже ваш тезка Эдуард Лимонов собираются вернуться на Родину. Так что, подумайте, Эдуард Александрович. И звоните мне в любое время. Хорошо?

Хотел я было сказать этому симпатичному мужику: «Хорошо, Федор Николаевич. Обязательно подумаю и позвоню…», а потом вдруг понял, что раз он ко мне с открытой душой, то и я не должен вилять хвостом и вешать ему лапшу на уши!

Вот уж, как в кино – сразу и Афган вспомнился, и тот узбечонок с вывернутыми на землю кишками, и Юлька, и все, все, все…

– Спасибо вам, Федор Николаевич, – говорю. – Очень я вам благодарен за этот звонок. Только, наверное, в Москву я уже не вернусь. Нет у меня там никого. А здесь – два старых, не очень здоровых человека, которым я могу понадобиться в любую минуту. Они теперь совсем одни остались…

На том и распрощались.

А я снова погнал кобылу по кругу…

ЧАСТЬ ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ,

рассказанная Автором, – о том, как однажды рождественским вечером…

Очевидно, прежде, чем я доберусь до того, что же произошло однажды рождественским вечером, мне придется рассказать со слов Эдика, что этому вечеру предшествовало.