Ночь с Ангелом - Кунин Владимир Владимирович - Страница 54

Толик размотал электрический провод, которым Лидочка привязывала ноги Зайца к табуретке, свернул его и бросил на верстак. А табуретку аккуратно поставил на прежнее место.

И тут увидел, что Лидочка едва стоит на ногах и не может отвести глаз от тихо покачивающегося тела. Толик взял ее за руку, усадил на ту же табуретку, сказал:

— Не смотри. Скоро пойдем. Отвернись…

Он пошарил под верстаком, где стояли несколько канистр.

Брал одну за другой, взбалтывал, слушал — есть ли там горючее. В третьей канистре услышал всплеск. Вытащил ее, открыл, намочил тряпку бензином и протер колодку тельфера. А потом все, к чему прикасались и он, и Лидочка…

Остатками бензина полил почти весь пол. Помыл и бутылку от «Бенедиктина». Вытер насухо, всунул внутрь бутылки отвертку и, не прикасаясь к ней, несколько раз плотно прижал ее к мертвым ладоням и пальцам Зайца. Да так, отверткой, всунутой в горлышко, и поставил бутылку на пол. Вытер ручку отвертки, этой же тряпкой взял тельферную колодку с кнопками, отпечатал на ней следы рук Зайца и повесил кабель с колодкой на его мертвое плечо…

Лидочка следила за всем этим и ощущала, что в замедленно-расчетливых действиях и движениях Толика-Натанчика нету сейчас никакого мужественного спокойствия! Наоборот, у нее на глазах с Толиком сейчас происходила страшная внутренняя истерика, поставленная с ног на голову!!!

У кого-то от сознания содеянного и непоправимого такое проявляется в слезах, криках, рыданиях… А у кого-то — вот так, как сейчас у Толика-Натанчика. И от этого не менее жутко! Может быть, это и есть самое чудовищное состояние паники? Но если она сейчас не взрывается изнутри, не выплескивается наружу, то, вероятно, в этот момент присутствует еще более могучее ощущение — сознание Исполненной Справедливости! Как бы это ни выглядело со стороны…

— Я не уверен, Владимир Владимирович, что в тот момент Лидочка рассуждала именно так — логически выстраивая сиюсекундную линию психологического поведения Толика Самошникова. Но то, что она чувствовала это подсознательно, за это я вам ручаюсь! В конце концов, спустя несколько лет она сама говорила мне об этом… — сказал мне Ангел.

— Дальше… — еле выдохнул я.

…Свет в гараже потушили, дверь оставили незапертой и ушли напрямик, через забор научно-исследовательского института.

В квартиру Самошниковых явились к одиннадцати.

— Пойду руки помою, — смущенно сказал Толик и заперся в ванной.

Через тонкую дверь Лидочка слышала, как его рвало. Выворачивало наизнанку…

Позже слышала, как Толик глухо и надрывно рыдал, наверное, зарывшись лицом в старый махровый халат своей бабушки — Любови Абрамовны. Уж как Толик не хотел, чтобы Лидочка слышала его рыдания!.. А они все рвались и рвались у него из груди…

Потом затих. Пустил душ… Наверное, стал раздеваться.

А Лидочка Петрова стояла, смотрела на две некрасивые крематорские урны с прахом Сергея Алексеевича и Любови Абрамовны и думала о том, что вполне может не получиться похоронить эти урны в деревне Виша, в доме, который подарил Толику Самошникову старый друг их семьи — дядя Ваня Лепехин. А Толик так хотел этого… Потому и упросил мать оставить урны пока в доме. Он, дескать, освободится, переедут они в деревню, а там в саду и похоронят. Чтобы всегда были рядом.

А вот если теперь все откроется и они оба попадут в тюрьму?..

Но в эту секунду из-за двери ванной раздался голос Толика:

— Лидуня! Принеси чистое полотенце. И трусики. Они лежат…

— Знаю я, где они лежат! — крикнула ему Лидочка.

… Из ванной Толик вышел в одних трусах и в бабушкиных шлепанцах. Прилизанный, розовый, с запухшими веками. Одежду нес в руках.

— Так душно в ванной, не продохнуть, — сказал Толик, отводя глаза в сторону. — Пойду к бабуле, там оденусь…

— Подожди! — вдруг решительно и нервно сказала Лидочка. — Подожди ты одеваться!..

Она подошла к нему вплотную, обняла, прижала к себе его сильное, тренированное, мальчишеское тело и, целуя его в шею, глаза, нос, плечи, зашептала срывающимся голосом:

— Толик… Миленький мой! Любимый!.. Давай поженимся!.. По-настоящему… Ну пожалуйста, давай поженимся! Я умру без тебя…

— Ты что, Лидка?! — опешил Толик. — Кто же нам разрешит?! Нам же еще столько ждать надо…

— Да наплевать!.. Наплевать мне… Я не могу ждать! Мы через неделю уже в тюрьме сидеть будем за этого Зайца… Я не хочу ждать! Не хочу, чтобы кто-то другой!.. Я только с тобой хочу… — бормотала Лидочка, тащила Толика к дивану и на ходу лихорадочно стаскивала через голову свитер, маечку, срывала с себя свой дурацкий лифчик. — Расстегни сзади! Помоги, Толинька… Пусть все будет по-взрослому! Я с тобой хочу быть всегда. Ты меня любишь? Ты любишь меня, скажи, Толинька, Натанчик ты мой родненький?! Ну, давай… Давай, не бойся! Я все вытерплю… Я даже не крикну, Толька! Не думай ни о чем, Толинька-а-а!..

Спустя час одетая и причесанная Лидочка позвонила домой.

— Ты где шляешься? — закричал Николай Дмитриевич. — Хочешь, чтобы я тебя выдрал как Сидорову козу?!!

— Не кричи, — строго сказала ему Лидочка. — Так надо было. Мама дома?

Что-то в голосе дочери заставило подполковника милиции сбавить тон:

— Нету мамы! К счастью… На дне рождения у тети Вали. А то бы она уже с ума сошла!..

— Очень хорошо, — сказала Лидочка. — Оставь ей записку, что я с тобой. Придумай, что хочешь. А сам одевайся и иди к Самошниковым.

— Что случилось?

— Папуль, все потом. А сейчас мы ждем тебя здесь.

— «Мы»?!

— Да. И документы не забудь.

— Какие еще документы? — не понял Николай Дмитриевич.

— Права водительские, «ксиву» свою, как ты сам ее называешь! — уже раздраженно пояснила Лидочка. — И не задерживайся, пап.

Во втором часу ночи самошниковский «Запорожец» мчался по пустынному загородному шоссе к колонии «усиленного режима».

За рулем сидел подполковник милиции Петров. Рядом — дочь Лидочка. Сзади, накрытый с головой клетчатым пледом, лежал Толик Самошников.

— Ты понимаешь, что пролетаешь мимо амнистии, как фанера над Парижем?! — нервничал Николай Дмитриевич. — А за побег тебе еще и срок добавят! И будешь ты сидеть, как цуцик, с последующим переводом во взрослую колонию. А там…

— Мы должны были увидеться, дядя Коля! — донеслось из-под пледа. — Иначе…

— Что «иначе», что «иначе»? Вам вот-вот по четырнадцать, а мозги у вас, как…

— Как у взрослых, — резко прервала его Лидочка. — Только вы с мамой к этому никак привыкнуть не можете! И не гони так. Впереди — пост ГАИ.

— Ты-то откуда знаешь?! — окрысился на нее отец.

— Я столько раз уже проехала по этой дороге на этой же машине с Сергеем Алексеевичем или с Фи-рочкой Анатольевной, что все ваши милицейские заморочки знаю на этой трассе. То, кретины, в кустах прячутся, то за трюндель готовы паровоз остановить!

— Ну, знаешь!.. — Подполковник милиции понятия не имел, что нужно сказать в ответ, но скорость сбавил.

На КП их остановили. Откозыряли подполковничьему удостоверению, удивились такому автомобилю при такой должности, льстиво похихикали и пожелали счастливого пути.

Петров снова разогнал «Запорожец» чуть ли не до ста километров в час и попросил:

— Толька… Ответь мне на один вопрос…

— Без проблем, дядя Коля, — ответил Толик из-под пледа.

— На что ты надеялся, когда рванул в Ленинград? Что не хватятся? Да? Тебя уже наверняка в розыск объявили!..

— На пацанов надеялся. Обещали прикрыть. И потом… Дядя Коля, я был обязан сегодня быть в Ленинграде!

— Да, — подтвердила Лидочка.

— Перед кем обязан? Перед ней? — в отчаянии закричал Петров и даже дал легкий подзатыльник сидящей рядом Лидочке. — Так она бы все равно никуда от тебя не деласьГЧто же мы с матерью, слепые, что ли?! Обязан он был…

Но Лидочка совсем не обиделась на отцовский подзатыльник.

Наоборот, она наклонилась к рулю, поцеловала правую отцовскую руку и ласково потерлась носом и щекой о его плечо.