Мика и Альфред - Кунин Владимир Владимирович - Страница 38

— Слушай, Мишка!.. Я чего спросить-то тебя хотел!.. Совсем из башки выскочило. Ну надо же!.. Вот когда у тебя в той камере чегой-то там рвануло так, что двери вышибло и решетку из окна вырвало, как тебя-то Господь уберег? Я понимаю — Бог не фрайер, Бог хороших людей в обиду не дает, но ведь, поглядите, Виктор Иванович, на Мишке-то нашем — ни царапинки!..

— А правда, Михаил… Полкамеры — вдребезги, а ты, говорят, как лежал на нарах, так и нашли тебя в том же положении целехоньким… Ты-то что думаешь по этому поводу?

… Эти двое в гражданском — одному лет двадцать семь, второму за сороковник — уже полтора часа играли достаточно примитивно выстроенный, не очень слаженный, но хорошо накатанный спектакль. Куда Мика был вовлечен и в качестве обязательного зрителя, и невольного участника этого спектакля, которому время от времени отводилась главная роль.

Младший отрекомендовался запросто — Колей, поигрывал в «своего» и слегка «приблатненного». Как сказал бы Лаврик, «даже пытался по фене ботать не в жилу».

Старший — Виктор Иванович — от этого невольно хмурился. Но не оттого, что Коля делал это неловко и нелепо, а чтобы предъявить себя Мике, выросшему, как он понял из уголовного дела, в интеллигентной семье, ревнителем чистого русского языка. Что должно было демонстрировать подследственному как чистоту помыслов Виктора Ивановича, так и чистоту и непорочность той организации, которую он представлял вместе со своим младшим, еще «не совсем созревшим» коллегой Колей.

Полтора часа тому назад надзиратель открыл «выводному» конвоиру дверь новой Микиной камеры, поставил Мику лицом к стене, доброжелательно и достаточно нормально обшмонал его, как и было положено, и передал его конвойному. Вместе с Микиным планшетом, рисунками, карандашами и газетой «Красная Звезда» со статьей Константина Симонова.

Конвоир дал это все нести самому Мике и повел его в «спецпомещение». Не на допрос, а на так называемую беседу с представителями Сталинского райвоенкомата города Алма-Аты.

— Може, не в колонию, а на фронт сошлют… В колонии-то оно безопасней, — на ходу, словно чревовещатель, не разжимая губ, сочувственно прошептал конвойный, а вслух крикнул на весь коридор: — Руки за спину!!!

Мика тут же убрал руки за спину.

— В колонии я уже был. Лучше на фронт.

— Хоть ты и художник, а дурак, — пробормотал конвоир.

… Уже через десять минут Мика понял, что люди, пригласившие его на «беседу», к военкомату имеют такое же отношение, как он, Мика Поляков, — к казахскому «народному» оперному эпосу композитора Сандлера «Кыз-Жыбек». Но не показал им этого.

И как только этими «представителями военкомата» был задан вопрос, что думает Мика по поводу своей счастливой невредимости во время «взрыва» в камере, Мика вспомнил последнее чаепитие с гражданином начальником Петром Алексеевичем и ответил легко, не задумываясь:

— Курить хотелось — уши пухли! А «бычок»… Ну «охнарь»… Окурок в смысле, под нары закатился. Я полез туда за ним, а тут как жахнет!.. Я из-под нар вылезаю — ни двери, ни окошка… А меня ноги не держат… Ну я и прилег обратно на нары. И знаете, что самое интересное?

Коля и Виктор Иванович быстро переглянулись, подались вперед, поближе к Мике, чтобы не упустить ни одного его слова.

— Курить совершенно расхотелось!.. — удивленно сказал Мика.

Он слышал, как хрустнули костяшки пальцев Коли, невольно сжавшиеся в кулак…

Увидел резко очерченные скулы Виктора Ивановича и его ноздри, раздувшиеся от ненависти…

От ненависти к нему, пятнадцатилетнему интеллигентному Мике Полякову — сыну похороненной где-то в Свердловске одной из самых красивых и блистательно-остроумных женщин Ленинграда и Москвы довоенного времени… Сыну шеф-пилота двора его императорского величества в Первой мировой войне и кинорежиссера во Второй, две недели тому назад погибшего на фронте при выполнении не боевого, а собственного задания чести — защищать ту землю, за которую он с отвагой и гордостью начал воевать еще в 1914 году…

Неожиданно в Мике возникло это понимание подлинно классовой ненависти Коли и Виктора Ивановича к нему, к Мике Полякову, — он просто произошел от другой, чуждой им субстанции. Не от той, от которой возникли они сами.

Мика был для них чужой. Из чужой стаи. А в них предками была заложена животная ненависть к чужакам — таким, как Мика, его покойная мама, как только что отвоевавший за Колю и Виктора Ивановича Микин папа — Сергей Аркадьевич Поляков…

И это обжигающее ощущение ненависти, еле-еле прикрытой двумя-тремя обветшалыми, уже истлевшими лозунгами о равенстве и братстве, буквально взрывало изнутри раздерганную и незащищенную душу Мики Полякова.

У него даже легкая головная боль началась!

Ах, нехороший предвестник, опасная это штука…

«Нет! — сказал себе Мика. — Нету никакого КРАЙНЕГО СЛУЧАЯ. Нужно взять себя в руки и вернуть этого вонючего, фальшиво приблатненного Колю и его подельничка — страшноватенького Виктора Ивановича в их же собственный сценарий, в ими же сочиненную пьеску для „военкомата с оркестром"».

Господи… Были же люди вокруг — Миля, папа, Лилька, Лаврик… Да те же несчастные базарные инвалиды! Петр Алексеевич — начальник всего уголовного розыска…

А теперь — эти двое. «Понтярщики» всесильные! С говном сожрали бы, волки позорные… Но что-то же им от Мики НУЖНО?!

— А меня когда отпустят?

— А это уж как мы решим.

— Так за мной же ничего нет… Даже кражи. Только лишь «попытка совершения». Я и так уже полтора месяца срок мотаю! Лучше б на фронт послали…

— Хочешь искупить? — спросил Виктор Иванович.

— Мне искупать нечего, — жестко сказал Мика. — У меня отец две недели тому назад погиб там!..

— Очень хорошее толковище намечается!.. — обрадовался Коля. — Ты, Мишка, прямо в тему попал. Насчет фронта.

— А можно ли ему доверять? — сыграл «сомнения» Виктор Иванович и посмотрел на Колю.

«Пугнуть их, что ли? — подумал Мика. — А то уж больно они непобедимые, дальше некуда».

И Мика поднял потемневшие глаза на Колю и Виктора Ивановича.

В «спецпомещении» для «бесед» и допросов остановилось Время: застыл Коля с открытым ртом, замер Виктор Иванович…

Мике просто захотелось, чтобы они совсем ненадолго перестали дышать… Чтобы хоть чуточку чего-то испугались, суки!

От внезапно навалившегося удушья оба «военкоматовских» деятеля побагровели. Виктор Иванович (наверное, пьет много) даже в синеву с фиолетом пошел.

Вот ведь как может получиться…

Не ждешь, не гадаешь, а ОНА совсем близехонько!

Мика отвел глаза. Не дай Бог, еще сдохнут здесь. Тогда совсем не выскрестись. Этого ему уже Петр Алексеевич не простит!

Сейчас завопят, сволочи трусливые.

— Конво-о-ой!.. — первым очухался Коля, часто и судорожно заглатывая спертый воздух «спецпомещения». — Эй, кто-нибудь!..

Зашелся в кашле Виктор Иванович. С трудом, через пень-колоду, еле выговорил:

— Это что?… Что же это?… Окошко-то можно было… бы… ебть!

На ходу расстегивая кобуру нагана, влетел конвоир. Коля уже пришел в себя, насыпался на ни в чем не повинного конвоира:

— Оставь, бля, дверь открытой!.. Здесь же задохнуться можно!!! Воды тащи!.. Быстрее, мать твою!

Конвоир метнулся за водой, притащил кружку. Коля сам отхлебнул, стал отпаивать Виктора Ивановича… Потом вспомнил про Мику, глянул на него растерянно:

— Ты-то как?!

— Нормально, — ответил Мика. — Я привык.

Сосредоточился и мысленно приказал Коле и Виктору Ивановичу: «Все. Забыли. Продолжаем ваши „военкоматские" игры…»

Коля тут же усмехнулся (восприимчивый, дешёвка, ну просто загляденье! Одно удовольствие с таким дело иметь…) и сразу же ответил Виктору Ивановичу:

— Это Мишке-то Полякову?! Да запросто!

Виктор Иванович ошалело посмотрел на Колю — все еще не мог врубиться в предыдущую тему разговора:

— Ты… Чего это? Николай… А?… Про что?…

— Вы, Виктор Иванович, спросили меня, можно ли доверять Полякову… А я сказал — запросто!