Двухместное купе - Кунин Владимир Владимирович - Страница 70

— А вы откуда знаете? — насторожился В.В. — Вы что, еще умудряетесь подглядывать за моей полуодетой внучкой?!!

— Да одета она уже, одета! Успокойтесь. Будете слушать? У нас всего лишь час в запасе...

За окном купе пролетали клочки утреннего тумана. В.В. сказал:

— Рассветные истории лучше всего видеть собственными глазами...

— Какие проблемы? — пожал плечами Ангел. — Устраивайтесь поудобнее. И пожалуйста, оставьте стакан в покое. Не будете же вы вторгаться в То Время со своей посудой?..

В.В. поставил стакан на столик, прилег и прикрыл глаза...

...и почти сразу же все погрузилось во тьму.

Стал затихать шум несущегося по рельсам состава, и на смену всем железнодорожным звукам понесся гул мальчишеских голосов, сквозь который внезапно прорезался чей-то истошный крик:

— Самоха!!! Самоха!.. Тебя отец Михаил зовет!..

Тьма стала постепенно рассеиваться, и В.В. увидел, что перед ним...

... КОЛОНИЯ УСИЛЕННОГО РЕЖИМА

... Обычное повседневное течение жизни в колонии усиленного режима для несовершеннолетних преступников было нарушено открытием и освящением часовни, построенной руками заключенных-мальчишек, и частичной и выборочной амнистией...

— Самоха!!! Отец Михаил зовет!.. Толян! Ты где?..

Толпы воспитанников в единой тюремно-сиротской форме шатались по территории, кучковались около незнакомых взрослых дяденек и тетенек, приехавших на столь важное мероприятие...

ЧАСОВНЯ

Толик один стоял посредине часовни...

Неподвижными глазами смотрел куда-то вверх, в слуховое окно, откуда внутрь часовни проникал луч серого света...

Часовня уже была убрана всей атрибутикой, необходимой для дальнейшего ее предназначения.

Наконец Толик услышал звавший его голос, судорожно вздохнул и вышел из часовни...

ТЕРРИТОРИЯ КОЛОНИИ

Воспитатели, милицейское начальство из Ленинграда и области, гражданские из разных отделов народного образования, представители исполнительных комитетов перемешались с толпами «воспитанников»...

Гражданские гости, фальшиво-ласково наклоняясь к пацанам, говорили какие-то слащавости, банальные назидания, положенные слова...

Пацаны все пропускали мимо ушей, срывались от этих разговоров при первой возможности...

Милицейские чины были суровы и уже не очень трезвы.

Начальство колонии раболепно заглядывало им в глаза...

Симпатичная часовня четко и благостно впечатывалась в фон высокого серого бетонного забора с витыми спиралями колючей проволоки по самому верху...

Генерал милиции, краснорожий от постоянного пьянства, пытался вести «светскую» беседу со священником местного прихода — отцом Михаилом.

— Это, понимаешь, тоже политически верно и символично, — говорил генерал отцу Михаилу. — Открытие, понимаешь, и освящение часовни, и частичная и выборочная амнистия для этих... — Генерал показал на серую массу заключенных «воспитанников».

— Ну и слава Господу, — перекрестился отец Михаил. — Многие весьма достойны свободы, искупив свои прошлые грехи... Руководя постройкой этой часовни, я имел радость наблюдать за...

— Тоже, понимаешь, нужную работу вы ведете! — бесцеремонно перебил священника генерал. — Нам, понимаешь, усилия надо, так сказать, вместе сконсал... сконсолид...

— Объединить, — помог ему отец Михаил, деликатно отворачиваясь от смрадно-алкогольного генеральского «выхлопа».

— В самую точку, отец Михаил!.. — радостно сказал генерал. — Помню, мне еще дед мой говорил...

Что говорил генералу его дед, узнать отцу Михаилу так и не удалось.

Неслышно подошел Толик, остановился позади отца Михаила, тихо спросил:

— Звали, Михаил Александрович?

Тот вздрогнул от неожиданности, повернулся.

— О Господи... Как ты меня напугал, Анатолий. Я и не слышал, как ты подошел сзади, — улыбнулся священник.

— Это они могут! — недобро сказал генерал. — А вот чтобы священнослужителя, понимаешь, отцом Михаилом или, на худой конец, батюшкой назвать, так это у них, вишь ли, язык не поворачивается! — Вгляделся в слегка семитские глаза на русопятой физиономии Толика-Натанчика и добавил с нехорошей улыбочкой: — А может, тебе какая другая вера это не позволяет? У меня на вас глаз наметан!

Толик посмотрел в сторону, тоскливо ответил:

— Нет у меня вообще никакой веры.

Отец Михаил положил руку на плечо Толика, сжал покрепче, ласково сказал генералу:

— Он мальчик уважительный, хороший. Часовню вот эту строил. Бригадиром был. Вы уж извините нас. Нам с ним до торжественного открытия и построения потолковать еще нужно. Пойдем, Анатолий, пойдем.

Завел Толика за часовню, прижал к себе, по голове погладил.

— Успокойся, сынок. Успокойся. Мало ли неумных, ограниченных и недобрых людей на свете... Их жалеть надо.

— Не надо их жалеть, Михаил Александрович, — жестко сказал Толик. — Жалеть надо умных и добрых.

— Знаю, знаю... Все, мальчик мой, знаю. Вот что хотел сказать тебе: ты мамочку свою поддержи. Ты у нее один остался. Уж она, бедная Эсфирь Анатольевна, горькую чашу всю до дна осушила. Теперь лишь на тебя надежда. Ты уж постарайся...

— Спасибо вам за все, Михаил Александрович. Пацаны слышали, как вы с начальником колонии про мою амнистию говорили...

— Ладно, ладно. Дай тебе Господь, Анатолий, разума, спокойствия и Веры.

— Михаил Александрович, а можно я на прощание спрошу вас?.. Только вы не обижайтесь на меня.

— Спрашивай, конечно.

Видно было, что Толику трудно задать этот вопрос...

— Вот вы, Михаил Александрович, университет окончили, исторический факультет...

— И Духовную академию тоже, — улыбнулся отец Михаил.

— Хорошо, пускай... — сказал Толик. — А вот вы сами в Бога верите?

Отец Михаил задумался, а потом сказал:

— Сразу после войны одного нашего священнослужителя спросили на каком-то международном конгрессе: «Ваше преосвященство, вот вы такой известный ученый, философ, современный человек, вы сами-то в Бога веруете?» А он и ответил: «Я сопровождаю уходящую из мира идею, и в этом моя общественная функция». Сейчас, Толя, времена сильно изменились... Поэтому я скажу тебе так: в наступающие дни Беззакония и Неверия я должен защищать возрождающуюся идею Веры, полагая это не только священным, но и своим чисто человеческим долгом... Не очень сложно?

— Ну чего ж тут сложного, Михаил Александрович? — улыбнулся Толик-Натанчик. — Нужно просто кому то очень-очень верить... Так?

На мгновение отец Михаил устыдился своей нечаянной высокопарности и честно ответил:

— Да. И пожалуй, прав ты!..

конец одиннадцатой серии

Двенадцатая серия

КОЛОНИЯ УСИЛЕННОГО РЕЖИМА. У ЧАСОВНИ. ДЕНЬ

... На фоне взволнованной колонии в связи с приездом большого количества важных милицейских и наробразовских гостей из Ленинграда и области для торжественного объявления частичной и выборочной амнистии и освящения новой часовни...

...схоронившись за стенкой часовни, стояли священник местного прихода отец Михаил и Толик-Натанчик Самошников.

— Спасибо вам за все, Михаил Александрович, — говорил Толик. — Пацаны слышали, как вы с начальником колонии про мою амнистию говорили...

— Ладно, ладно, — отвечал ему священник. — Дай тебе Господь, Анатолий, разума, спокойствия и Веры.

— Михаил Александрович, а можно я на прощание спрошу вас?.. Только вы не обижайтесь на меня.

— Спрашивай, конечно.

Видно было, что Толику трудно задать этот вопрос...

— Вот вы, Михаил Александрович, университет окончили, исторический факультет...

— И Духовную академию тоже, — улыбнулся отец Михаил.

— Хорошо, пускай... А вот вы сами в Бога верите?

Отец Михаил помолчал, подумал и ответил:

— Сразу после войны одного нашего священнослужителя спросили на каком-то международном конгрессе: «Ваше преосвященство, вот вы такой известный ученый, философ, современный человек, вы сами в Бога то веруете?» А он и ответил: «Я сопровождаю уходящую из мира идею, и в этом моя общественная функция». Сейчас, Толя, времена сильно изменились... Поэтому я скажу тебе так: в наступающие дни Беззакония и Неверия я должен защищать возрождающуюся идею Веры, полагая это не только священным, но и своим чисто человеческим долгом... Не очень сложно?