Кошечка и ягуар - Мюр Маргарет - Страница 5

Сказать, что Тори ела с удовольствием, значит не сказать ничего. Она поглощала гастрономические шедевры Алана почти с жадностью, время от времени нетерпеливо отбрасывая за плечи шелковистые пряди волос. Алан поглядывал на нее с улыбкой и наконец не выдержал:

— Может, тебе снова надеть тюрбан, малышка? Это еще больше увеличит скорость уничтожения отбивных.

— Слушай, — возмутилась Тори, несмотря на искреннюю признательность за заботу и вкусный ланч, — сколько можно называть меня малышкой? Думаю, я ненамного младше тебя.

— Да? А сколько тебе лет?

— Уже двадцать пять!

— Действительно ненамного. Кто бы мог подумать? А выглядишь ты гораздо моложе.

— А тебе сколько? — перехватила инициативу Тори.

— Тридцать. Возраст важных решений...

— Ага. А теперь я буду задавать вопросы, — заявила Тори, расправившись с последним кусочком. — Кто ты по профессии?

Лицо Алана на миг помрачнело, будто он сбросил веселую маску. Но он тут же лучезарно улыбнулся.

— Выбирай любую профессию, какая тебе больше по вкусу. Я не жадный. Что ты скажешь, например, насчет Джеймса Бонда?

— Не в моем вкусе!

— Капитан Немо?

— Фу! У меня морская болезнь.

— Шерлок Холмс?

— Мрачно и старомодно!

— Ну на тебя не угодишь!

— А ты скажи правду, — посоветовала Тори. — Может быть, она мне понравится.

Она подумала, что словесная дуэль бодрит, тем более что ей давно не приходилось вот так легко шутить и пикироваться. Но все же хотелось испытывать больше доверия к человеку, которого она столь легкомысленно пустила в свой дом. Кто все же он такой, этот ее зеленоглазый кормилец? Тори никак не могла избавиться от некоторой настороженности — уж слишком он был загадочным.

Алан предложил ее вниманию еще нескольких персонажей, обладателей мужественных профессий. Но Тори лишь скептически улыбалась и качала головой. Наконец ей надоела эта игра, и она задумчиво процитировала фразу из любимой детской книжки:

— Я не знаю, где мы, Тотошка, но это не Канзас.

После чего спокойно приступила к десерту, демонстративно потеряв интерес к бредовой информации, которую продолжал выдавать ее таинственный полузнакомец. Тот некоторое время молча смотрел, как Тори расправляется со спелой клубникой, обильно сдобренной сливками. Потом устало улыбнулся и шутливо поднял руки:

— Сдаюсь! Просто до сих пор моя профессия не вызывала энтузиазма у девушек. Ладно, дело привычное. Я — археолог.

— Да? — усомнилась Тори. — Опять шутишь? Сейчас проверим.

Она проворно вскочила и выбежала в гостиную, где стоял ящик с ее сокровищами. Тори осторожно достала оттуда изящную старинную вазу из фарфора и понесла ее Алану на экспертизу.

— Посмотри, правда, удачная подделка под старину?

— Это не подделка. XIX век, отличная работа, — сказал Алан, даже не взяв вазу в руки.

Тори хмыкнула и вернулась в комнату, где бережно поставила драгоценную вазу на каминную полку. Алан вошел вслед за ней и стоял в дверях, испытующе глядя на девушку. Тори, обернувшись, с удивлением заметила выражение какой-то детской беззащитности, мелькнувшее на этом на редкость мужественном лице.

— Теперь я тебе верю, — мягко сказала она. — А почему ты не хотел говорить? По-моему, это удивительно интересно и необычно. Изучать прошлое, по осколкам собирать ушедшую культуру, воссоздавая жизнь, которой нет уже тысячи лет.

— Ты действительно так думаешь? Большинство людей, которых я встречал, считают, что это невероятно скучно. Часы монотонной работы, которая лишь изредка может увенчаться некоторым успехом. Жизнь в палатках, в пыли, из еды — одни консервы, не считая экзотических и небезопасных для непривычного желудка блюд, которыми потчуют аборигены...

— Ну и как звали женщину, которая считала твою работу скучной и неинтересной? — проницательно спросила Тори, снова заметив на его лице выражение обиды и беззащитности.

Удивленно взглянув на нее, Алан вдруг облегченно рассмеялся.

— Ты все правильно поняла, малы... Тори. Клянусь, я больше никогда не буду называть тебя малышкой! Ее звали Лайза. А до нее так считали мои родители.

— А Филин?

— Филип, как и ты, все понимал правильно. Чтобы отвлечь от меня внимание родителей, мой младший братишка добровольно взял на себя роль «гордости семьи». Послушно стал лучшим спортсменом колледжа, усердно занимался науками и т.д. Короче, принял огонь на себя, дав мне возможность заниматься любимой археологией. В конце концов от меня отстали. Филип, между прочим, весьма преуспел в жизни. Он сейчас — управляющий целой сети банков. Собственно, этот его коттедж в окрестностях Хантингтона — дань детству, каприз, можно сказать. Они с Анджелой обожают городок нашего детства. Ну вот. А я... стал тем, кем стал.

— Интересно, с чего это началось? Как тебе пришло в голову заняться таким редким делом? — с искренней заинтересованностью спросила Тори.

Алан как-то неуловимо изменился, сняв маску весельчака. Конечно, он был в этой роли необыкновенно привлекателен с этой своей озорной мальчишеской улыбкой и прищуром зеленых глаз. Но серьезный Алан стал Тори чем-то ближе. Он молчал в задумчивости, и это молчание как будто объединяло их. Тори даже показалось, что они уже были когда-то знакомы. Давно, очень давно...

— Знаешь, — наконец сказал он, — мне все время казалось... и сейчас кажется, что я потерял что-то там, в прошлом. Что-то очень дорогое. И должен это найти.

Тори вдруг вспомнила, что и она не раз испытывала нечто подобное. Ей почему-то стало немного тревожно и захотелось вернуться к той легкой болтовне, которая положила начало их знакомству. Тори тряхнула головой, скидывая наваждение, и весело спросила:

— А полеты над пустыней? Тоже выдумка?

— Нет, это хобби. Хочешь полетать со мной?

— Непременно. Только сначала вымою посуду.

— О'кей, я тебе помогу.

И они дружно отправились в кухню. Тори сняла с крючка фартук в красно-белую клеточку, принадлежавший Анджеле, и попыталась приспособить его к своей фигуре. Это оказалось не так-то просто. Зато у Алана все получалось очень ловко. Он перехватил у нее завязки фартука, сложил передник почти вдвое, обернул им тонкую талию девушки, завязал сзади бант и деловито провел руками по ее бедрам, разглаживая ткань. Это прикосновение неожиданно породило в теле и душе Тори целую гамму ощущений и чувств. Горячая волна окатила бедра вслед за руками мужчины, а потом что-то сладко пронзило ее от горла до паха. Ей захотелось одновременно заплакать и засмеяться, обнять его и ударить. Что такое, Господи? Что этот парень с ней делает?! Проще всего было привычно разозлиться. Тори резко обернулась и гневно посмотрела ему в лицо.

— Никогда больше не смей ко мне так прикасаться! Если не хочешь, чтобы тебя отсюда выгнали раз и навсегда, лучше забудь, что я имею отношение к женскому полу. Я — не женщина! Мужчина ничего не может мне дать, кроме боли и отвращения. Такая уж я уродилась. Понятно?!

Изумление сменилось на лице Алана состраданием.

— Ну и как звали того мужчину, который внушил тебе, что любовь — это боль и отвращение? — мягко спросил он, перефразировав ее слова.

Тори неожиданно для себя разрыдалась, вдруг вспомнив все унижения, весь ужас своего недолгого замужества. Она так горько, взахлеб плакала, уткнувшись лицом в кухонное полотенце, что Алан все же решился осторожно обнять ее за плечи и погладить по голове, как ребенка. Тори не противилась. Так утешал ее папа. Может быть именно таких, нежных и бережных, объятий ждала она поначалу от Джордана — юная влюбленная Тори, в которой еще не пробудилось женское томление. Но все случилось иначе.

Глава 3

Джордан

Тори познакомилась с Джорданом на собственном вернисаже. Вообще-то это была выставка работ ее отца — знаменитого скульптора Джереми Грейхема, которого называли американским Микеланджело. Но два зала были отведены под картины еще никому не известной художницы Виктории Грейхем. Тогда Тори впервые выставила серию портретов — и поразила публику. Странно, ей казалось, что она совсем не разбирается в людях, но глаз художницы каким-то таинственным образом улавливал самую сущность человека, чей портрет она писала. О выставке заговорили, имя Тори за несколько дней стало известным.