Городская фэнтези — 2008 - Бенедиктов Кирилл Станиславович - Страница 87

У него двухстволка за спиной висела. Я и не думал, что так быстро с ней управиться можно — одним и тем же движением полковник ружьё вперёд перебросил, курки взвёл, приложился — бах! бах!

Стрелок он был — не мне чета. Оба выстрела — ровнёхонько в голову. Только пули, похоже, у полковника ещё на берегу закончились. Картечью зарядил, или дробью крупной. А она, если почти в упор стрелять, — плотной кучей летит, страшное дело. Короче, была у Мамочки голова — и не стало. Разлетелась мелкими ошмётками.

А туша — стоит и тесак сжимает! Ну, дела…

Полковник мимо неё — и уже ключами в замках гремит. Я чуть задержался — на Мамочку смотрю, и жутко мне, и любопытно. Она все стоит. Головы нет, вместо шеи лохмотья красные — но стоит! И, странное дело, вроде бы кровь должна хлестать из жил разорванных — а не хлещет!

Не по себе мне стало. Толкнул Мамочку в брюхо толстое стволом ружейным. Осела она назад — словно человек живой, смертельно уставший. А я — за полковником, он уже в комнату секретную входит.

А там…

А того, что там, лучше бы, Сэмми, никому и никогда не видеть. Идолы какие-то стоят кружком, из дерева чёрного. Человеку по пояс будут. Скалятся мерзко. Губы чем-то измазаны, на чёрном не понять, чем, — но подумалось мне, что совсем не кленовой патокой… А на стенах… На стенах головы! Настоящие самые головы!!! Женские — негритянок, мулаток, квартеронок! Пара сотен их, не меньше. Одни свежие, другие ссохлись, сморщились, кожа черепа обтянула, глаза высохли, внутрь запали — как гнилые изюмины там виднеются. Но трупным запахом не тянет — лишь дымком пованивает, тем самым, под который гадала мне Мамочка.

Я так и сел. Натурально задницей на пол шлёпнулся. Думал — стошнит сейчас, но удержался как-то.

С большим трудом от голов этих взгляд оторвал. Но там и остальное не лучше было. Всего я разглядеть не успел, да и темновато — весь свет от свечей шёл — они в виде звезды шестиугольной на полу стояли. Идолы как раз звезду ту и окружали — охраняли словно бы.

В центре звезды что-то небольшое лежало. Ну… примерно с руку мою до локтя. А что — не рассмотрел я сразу. Свечей вроде и много, но все из чёрного воска, и горят как-то не по-людски — тёмным пламенем, не дают почти света.

Кресло я чуть позже увидел. Потому как высоко стояло, чуть не под потолком, на глыбе квадратной каменной. Нормальные люди так мебель не ставят.

А в кресле — девушка! Пригляделся — нет, квартеронка. Чуть шевельнулась — никак живая? Оторвал я от пола задницу, и к глыбе и к креслу тому поближе направился.

Полковник тем временем — к идолам и к звезде из свечей идёт. Только странно идёт как-то, Сэмми… Всего шагов пять-шесть надо сделать — а он согнулся весь и по дюйму едва вперёд продвигается. Словно ураган ему встречь дует. Но в комнате — ни сквозняка, ни ветерочка.

Я к креслу подковылял — тоже медленно, ноги что-то ослабли. И разглядел: точно, на нём квартеронка молоденькая. Сидит, ремнями притянута. На левом запястье ранка небольшая кровит. От подлокотника желобок — поверху тянется, на цепочках к потолку подвешен. Через всю комнату — и ровнёхонько над центром звезды обрывается. И с него — кап, кап, кап — кровь вниз капает, почти чёрной от свечей этих дурных кажется…

И тогда наконец я увидел, что там, между свечей, лежит…

Эммелина там лежала!

Крохотная, с фут длиной, — но как живая. Из воска, наверное, была вылеплена и раскрашена — но будь размером больше, точно подумал бы, что никуда Эмми не сбегала. Лицо — её, фигура — её, волосы — её, одежда — тоже её. Даже ожерелье на шейке такое же, но уменьшенное. Серёжки в ушах знакомые, синими камушками поблёскивают — но крохотные-крохотные, скорее догадался про них, чем разглядел.

А кровь сверху — прямо на неё капает. Но что удивительно — должна бы маленькая Эмми при таких делах все липкая и заляпанная быть — ан нет! Лежит чистенькая, нарядненькая, на платьице — ни пятнышка. Вижу ведь, как капли на неё попадают — но исчезают тут же, словно испаряются. Чудеса…

А полковник тем временем почти уже до идолов добрался — рукой дотянуться можно. Но не успел он ни дотянуться, ни чего иного сделать… Шаги сзади затопали. Тяжёлые, грузные.

Обернулся я — и натурально обделался! Полные штаны наложил. И ничуть не стыжусь. Другой на моём месте вообще бы от ужаса помер.

Мамочка к нам шагает!

Как была — без головы! И тесак в руке занесён!

Тут всё, что я до того момента повидал, показалось мне пикником младшего класса воскресной школы. А уж денёк выдался на зрелища богатый. Но до того все пусть и страшно было, и мерзко, но… как-то жизненно, что ли… А тут…

Окаменел я. К месту прирос. В голове пусто. Мыслей нет. Совершенно. Исчезли куда-то мысли. Потому что человек в присутствии ТАКОГО мыслить не может. Может лишь с ума сходить — причём очень быстро. Чем я и занялся. Мыслей-то нет, но чувства остались. Хорошо мне так стало, тепло и расслабленно — словно я бадье с горячей водой нежусь, а Молли мне спинку трёт, и не только спинку — бывали и такие у нас развлекушки. И совсем мне всё равно, что дальше со мной будет.

Не знаю, как уж там полковник — думал что-нибудь в тот момент, или нет. Скорее, он на направленное оружие без всяких мыслей реагировал. Тело само по привычке что надо делало.

В общем, когда Мамочка попыталась его тесаком рубануть, полковник ствол ружья поставил. Дзинк! — только искры полетели. Она снова, да быстро так. И ещё. И ещё. Дзинк! Дзинк! Дзинк! — не поддаётся полковник. И орёт что-то.

Что именно — я не понимаю. И вовсе мне безразлично, чем эта кошмарная дуэль закончится.

А они по комнате кружат, места хватает там. Дзинк! Дзинк! Дзинк! Дзинк! Полковник едва прикрываться успевает, самому и не ударить никак. Да и что толку бить труп безголовый? Мертвее всё равно не станет. И кричит, кричит всё время что-то… Да нет, не труп кричит, — Монтгомери.

И докричался-таки. До меня докричался. Услышал я. Пробудился от безмыслия своего. Разбей её! — вот что полковник кричал. И я как-то сразу понял, кого разбить надо. Эммелину восковую. В ней вся пружина этой свистопляски. Ладно, разобью…

Но это легче оказалось подумать, чем сделать. Шагаю я к идолам — точь-в-точь как полковник давеча. Чувствую как бы, что бреду я в реке из липкой патоки — причём против течения. Давит, отталкивает что-то. А сзади всё: Дзинк! Дзинк! Дзинк!

Через плечо глянул — гроб моей мамочки! Трупешник-то старухин до меня теперь добирается! Полковник из последних сил спину мне прикрывает. Стиснул я зубы, шагаю, по ногам дерьмо тёплое стекает — потом думал не раз, что про героев всё в газетах пишут, лишь про подштанники их после подвига — ни словечка.

Оскалы идольские все ближе, но чувствую — не дойти. Кончаются силушки. И тут как надоумил кто. Ружьё-то у меня в руке оставалось, протянул я его — тык идола ближайшего прямо в рожу.

Помнишь, Сэмми, на ярмарке в Сан-Питере один чудак фокусы показывал с банками лейденскими? Так здесь то же самое вышло. Словно голой рукой за ту банку схватился. Тряхнуло аж до печёнок, и онемела рука. И потом три года ещё немела время от времени…

Но идол упал с грохотом. И — все. Нет патоки, нет течения встречного. Слышу сзади не то вой, не то рёв какой. Оглянулся скорей — неохота тесаком получить по затылку.

А это Мамочка трубит гудком пароходным. Стоит, замерла, тесаком не машет больше — а из шеи разлохмаченной вой несётся и струи кровавые фонтанами — чуть не до потолка достают.

Ага, не нравится! Свалил я ещё двух идолов — и ничего, никаких тебе лейденских банок. Сквозь строй их протиснулся, свечи перешагнул. Над Эммелиной помедлил немного — красивая все же была, и как живая. Затем — сапогом сверху — хрясь!!! Разлетелась на куски. Я и куски топтать давай… Но не успел в мелкую крошку растоптать. Пол чуть не дыбом встал, я на ногах не удержался. И обратно провалился. И снова — дыбом. Словно не дом тут, а пароход. И угодил тот пароход в самую страшную бурю. Лишь много спустя я узнал, что и с домами такое бывает — узнал, когда в Калифорнии в землетрясение попал.