Ангелы-хранители - Кунц Дин Рей - Страница 68

Казалось, никого не беспокоило и даже не удивляло, что в роли Нориного посаженого отца выступает собака. Это ведь был Лас-Вегас.

— Она одна из самых красивых невест, которых я видела, — шепнула Тревису жена преподобного Дана, и Тревис знал: она говорит искренне, а не просто следует заведенному ритуалу.

Вспышка фотографа мигала не переставая, но Тревис был слишком поглощен Норой, чтобы отвлекаться на такие мелочи.

Воздух наполнялся ароматом роз и гвоздик, сотни свечей мягко мерцали в прозрачных стеклянных чашах и медных подсвечниках. К тому времени, как Нора подошла к Тревису, он уже забыл о нелепом убранстве храма. Его любовь стала архитектором, полностью перестроившим его, преобразовавшим в величественный собор.

Церемония оказалась короткой и неожиданно полной достоинства. Тревис и Нора обменялись сначала клятвами, а затем кольцами. В ее глазах блестели слезы, в них отражался свет свечей, и с минуту Тревис недоумевал, каким образом ее слезы могут затуманивать его взгляд, но затем понял, что тоже едва не плачет. Под аккомпанемент торжественной органной музыки они обменялись своим первым супружеским поцелуем, и это был самый чудесный поцелуй в его жизни.

Преподобный Дан откупорил шампанское и по просьбе Тревиса налил по бокалу всем, включая органистку. Для Эйнштейна нашлось блюдце. Громко чавкая, ретривер присоединился к тосту за здоровье, счастье и вечную любовь.

Остаток дня пес провел в передней части трейлера, в гостиной, за чтением.

В это время Тревис и Нора находились в другом конце трейлера, в постели.

Закрыв за собой дверь в спальню, Тревис положил в ведерко со льдом вторую бутылку «Дом Периньон» и поставил в компакт-диск-плейер четыре альбома нежной фортепианной музыки Джорджа Уинстона.

Нора опустила штору на единственном имеющемся окне и включила небольшую лампу с абажуром из золотистой материи. Теплый янтарный свет придавал комнате некую нереальность.

Какое-то время они лежали в кровати, болтая, смеясь, дотрагиваясь друг до друга, целуясь, затем разговоры стали реже, а поцелуи чаще.

Тревис медленно раздел ее. Он никогда раньше не видел ее обнаженной, и она показалась ему еще красивее, чем он себе представлял. Ее тонкая шея, нежные плечи, полная грудь, вогнутый живот, округлые бедра и ягодицы, длинные гладкие ноги — каждая линия, складка, изгиб возбуждали его и одновременно наполняли огромной нежностью.

Раздевшись, Тревис терпеливо и мягко начал посвящать ее в искусство любви. Испытывая страстное желание доставить ей удовольствие и полностью осознавая, что для нее все было ново, он показывал Норе — иногда нежно поддразнивая ее, — какие ощущения могут вызывать в ней его язык, пальцы и мужское естество.

Он приготовился к нерешительности, смущению, даже страху с ее стороны, поскольку тридцать прожитых лет никак не подготовили ее к такой степени интимной близости. Но Нора не выказала и следа фригидности и была склонна принять участие в любом акте, который мог доставить удовольствие одному из них или обоим. Ее нежные крики и задыхающийся шепот приводили его в восторг. С каждым ее оргазмом Тревис возбуждался все сильнее, пока его желание не стало почти болезненным.

Достигнув наконец оргазма, он прижался лицом к Нориной шее, выкрикивая ее имя, говорил ей снова и снова о своей любви, и это продолжалось так долго, что Тревис чуть было не решил: время остановилось, и он падает в какой-то бездонный колодец.

После этого молодожены долго лежали обнявшись, молча. Они слушали музыку и только позже заговорили о том, что оба испытали как физически, так и эмоционально. Выпили немного шампанского, а через какое-то время опять любили друг друга. И опять.

Несмотря на то, что призрак смерти постоянно омрачает каждый день, удовольствия и радости жизни могут быть так велики и так прекрасны, что сердце почти останавливается от восторга.

Из Вегаса по Рут 95 новобрачные и Эйнштейн направились на север через бескрайнюю Невадскую пустошь. Два дня спустя, в пятницу тринадцатого августа, они прибыли на озеро Тахо и подсоединили трейлер к системам электропитания и водоснабжения в автогородке с калифорнийской стороны границы.

Теперь Нора уже не так легко, как раньше, поражалась каждому новому пейзажу и свежему ощущению. Но озеро Тахо оказалось таким потрясающе красивым, что ее вновь охватил детский восторг. Оно было двадцать две мили в длину и двенадцать — в ширину. С западной стороны граничило с горами Сьерра-Невада, а с восточной — с хребтом Карсон. Его называли чистейшим озером мира, сверкающим бриллиантом с сотней потрясающих переливчатых оттенков голубого и зеленого.

Шесть дней Нора, Тревис и Эйнштейн бродили по лесам Эльдорадо, Тахо и Тоябскому национальному заповеднику — огромным первозданным сосновым, еловым и пихтовым массивам. Они катались на лодке по озеру, исследуя его райские бухточки и грациозные заливы. Загорали, купались, и Эйнштейн со свойственным всем псам энтузиазмом плескался в воде.

Иногда по утрам, бывало и днем, а чаще ночью Нора и Тревис занимались любовью. Она поражалась собственной чувственности. Нора никак не могла насытиться Тревисом.

— Я люблю тебя за твой ум и твое сердце, — говорила она ему, — но, Господи, помоги мне, я почти также люблю тебя за твое тело! Я что, развратная женщина?

— Конечно, нет. Просто молодая здоровая женщина. А если учесть образ жизни, который ты вела, то эмоционально ты здоровее, чем могла бы быть. Ты не перестаешь поражать меня.

— Сейчас мне хочется забраться на тебя верхом.

— Может быть, ты действительно развратная женщина, — рассмеялся Тревис.

В пятницу, двадцатого августа, ранним безоблачно-голубым утром они покинули озеро и направились дальше через штат к полуострову Монтерей. Там, где континентальный шельф встречается с морем, пейзаж был еще красивее, чем на Тахо, насколько это возможно. Тревис и Нора провели там четыре дня и в среду днем, двадцать пятого августа, двинулись домой.

На протяжении всего путешествия счастье супружеской жизни настолько захватило их, что они не так много, как прежде, думали о чуде, которым являлся Эйнштейн.

Но, когда они подъезжали к Санта-Барбаре, Эйнштейн напомнил им о своих удивительных способностях. Миль за сорок-пятьдесят от дома он вдруг заволновался. Пес без конца ерзал на сиденье между Норой и Тревисом, приподнимался ненадолго, затем клал голову Норе на колени и снова приподнимался. Когда оставалось миль десять, его начала бить дрожь.

— Что с тобой, мохнатая морда? — спросила Нора.

Глядя на нее выразительными коричневыми глазами, Эйнштейн отчаянно пытался сообщить ей что-то очень важное, но она не понимала его.

За полчаса до наступления темноты, когда они въехали в город, Эйнштейн начал попеременно тихо скулить и рычать.

— Что это с ним? — спросила Нора.

Нахмурившись, Тревис ответил:

— Не пойму.

Когда пикап въехал на дорогу, ведущую к дому, который снимал Тревис, и остановился в тени финиковой пальмы, ретривер начал лаять. Он никогда не лаял в машине, ни разу за все долгое путешествие. В тесноте салона лай гулко отзывался у них в ушах, но пес не унимался.

Когда Нора и Тревис вышли из автомобиля, Эйнштейн проскользнул между ними и, не переставая лаять, замер, преградив им дорогу.

Нора двинулась было вперед по направлению к входной двери, но Эйнштейн, громко рыча, пулей ринулся к ней. Он схватил ее зубами за штанину джинсов и попытался сбить с ног. Норе удалось удержать равновесие, но собака отпустила ее только тогда, когда та отступила назад.

— Что с ним происходит? — спросила она Тревиса.

Задумчиво глядя на дом, Тревис сказал:

— Он так вел себя в тот наш первый день в лесу… когда не давал мне пойти по темной тропинке.

Нора постаралась успокоить ретривера, приласкав его.

Но он не унимался. Когда Тревис, чтобы испытать его, попробовал двинуться к дому, Эйнштейн бросился на него и заставил вернуться на место.