Ангелы-хранители - Кунц Дин Рей - Страница 66

До Тревиса наконец дошло. Он заглянул в его правое ухо и ничего не обнаружил. Но в левом он кое-что заметил. Тревис подвел пса к окну, где было светлее, и на розовато-коричневой коже обнаружил татуировку, состоящую из двух чисел, черточки, третьего числа и сделанную красными чернилами: 33-9.

Посмотрев через плечо Тревиса, Нора проговорила:

— Вероятно, у них было много подопытных щенков из разных пометов, и их надо было как-то различать.

— Господи Иисусе. Если бы я отвел его к ветеринару, который получил предупреждение о розыске ретривера с татуировкой…

— Но ведь ему надо сделать прививки.

— Возможно, их ему уже сделали, — с надеждой в голосе проговорил Тревис.

— Нам нельзя на это полагаться. Он ведь был лабораторным животным и жил в строго контролируемой среде, где в прививках не было необходимости. Вероятно, прививки могли помешать их экспериментам.

— Мы не вправе пойти на риск с ветеринаром.

— Если даже они его найдут, — сказала Нора, — мы просто его им не отдадим.

— Они могут нас заставить, — обеспокоенно проговорил Тревис.

— Черта с два!

— А что мы сможем сделать? Скорее всего эти исследования финансируются правительством, и нас легко раздавят. Нам нельзя рисковать. Больше всего на свете Эйнштейн боится вернуться в лабораторию.

Да, да, да.

— Но что, если он заразится бешенством или чумкой, или… — сказала Нора.

— Мы сделаем ему прививки позже, — ответил Тревис. — Позже. Когда все немного успокоится. Сейчас слишком опасно.

Ретривер повизгивал от счастья и в знак благодарности облизывал шею и лицо Тревиса.

Нахмурившись, Нора сказала:

— Эйнштейн — почти самое большое чудо двадцатого века. Ты действительно считаешь, что они когда-нибудь о нем забудут и прекратят розыск?

— Возможно, они еще многие годы будут его искать, — признал Тревис, поглаживая пса. — Но со временем энтузиазма и веры у них поубавится. И ветеринары начнут забывать, что им надо заглядывать в уши каждого приведенного к ним ретривера. До тех пор ему придется обходиться без прививок, так я считаю. Это лучшее из того, что мы можем сделать. Это единственное, что мы можем сделать.

Одной рукой потрепав Эйнштейна, Нора сказала:

— Хотелось бы надеяться, что ты прав.

— Я прав.

— Надеюсь.

— Я прав.

Тревиса страшно потрясло, что его намерение едва не стоило Эйнштейну свободы, и в течение нескольких дней он размышлял о проклятии Корнелла. Возможно, все повторяется. Его жизнь круто изменилась и стала яркой благодаря любви, которую он испытывал к Норе, и этому невозможному чертову псу. А сейчас, вероятно, судьба, которая всегда вела себя враждебно по отношению к нему, хочет украсть у него и Нору, и пса.

Тревис понимал: судьба — не более чем мифологическое понятие. Он не верил в существование пантеона злых богов, глядящих в замочную скважину и замышляющих новые трагедии для него, — и все же не мог удержаться от того, чтобы время от времени не поглядывать с тоской на небо. Тревис замечал: стоит ему сказать что-то оптимистичное о будущем, как он начинает стучать по дереву, чтобы противостоять злой судьбе. Опрокинув во время обеда солонку, Тревис тут же взял щепотку соли, чтобы бросить ее через плечо, но почувствовал себя дураком и стряхнул соль с рук. Сердце его, однако, сильно забилось, его переполняли смешные суеверные страхи, и он не успокоился, пока снова не взял щепотку соли и не бросил ее за спину.

Нора, конечно, замечала такое эксцентричное поведение Тревиса, но у нее хватало такта ничего не говорить ему о его страхах. Каждая ее минута была заполнена любовью к нему, она с огромным удовольствием предвкушала их поездку в Вегас и пребывала в неизменно хорошем настроении.

Нора ничего не знала о его кошмарах, потому что Тревис ничего ей о них не рассказывал. А ему вот уже две ночи подряд снился один и тот же кошмар.

Как будто он бродил по каньонам у подножия Санта-Аны в графстве Ориндж в тех же местах, где впервые встретил Эйнштейна. Он снова был там, на этот раз с собакой и Норой, и потерял их обоих. В страхе Тревис спускался вниз по крутым склонам, карабкался вверх по горам, борясь с густым кустарником, и отчаянно звал Нору и пса. Иногда до него доносился Норин голос и лай Эйнштейна, и Тревис понимал: они попали в беду, он шел на их голоса, но с каждым разом они все удалялись от него и раздавались в новом месте. И как бы напряженно Тревис ни вслушивался и как быстро ни пробирался к ним через лес, он терял их, терял их…

Он просыпался в холодном поту, сердце его часто колотилось, и беззвучный крик застревал в горле.

В пятницу шестого августа выдался такой благословенно занятый день, что у Тревиса не оставалось времени на размышления о враждебной судьбе. Утром он первым делом позвонил в церковь и договорился о свадебной церемонии на среду, одиннадцатого августа, в одиннадцать часов. Охваченный романтической лихорадкой, Тревис сказал управляющему, что ему нужны двадцать дюжин красных роз, столько же белых гвоздик, хороший органист — никакой фонограммы! — который может сыграть традиционную мелодию, много свечей, чтобы обойтись без грубого электрического освещения, бутылка «Дом Периньон» для завершения церемонии и первоклассный фотограф, чтобы запечатлеть бракосочетание. Согласовав эти детали, Тревис позвонил в отель «Циркус-Циркус» в Лас-Вегасе, заведение семейного типа, расхваливающее свой лагерь для автотуристов, и заказал стоянку с вечера восьмого августа. Позвонив в Барстоу, находящийся на полпути к Вегасу, забронировал стоянку на субботний вечер. Затем посетил ювелирный магазин, пересмотрел все, что у них было, и в конце концов остановился на обручальном перстне с большим безукоризненным бриллиантом в три карата и обручальном кольце с двенадцатью бриллиантами в четверть карата. Спрятав драгоценности под сиденье, Тревис вместе с Эйнштейном заехали за Норой домой и отправились к ее поверенному Гаррисону Дилворту.

— Вы собираетесь пожениться? Это просто замечательно! — проговорил тот, тряся руку Тревиса. Нору он поцеловал в щеку. Казалось, он искренне обрадовался. — Я навел о вас справки, Тревис.

Тревис удивленно переспросил:

— Да?

— Ради Норы.

От слов адвоката Нора покраснела и было запротестовала, но Тревису понравилось, что Гаррисон так беспокоится о ее благополучии.

Оценивающе глядя на Тревиса, седовласый адвокат сказал:

— Насколько я понял, у вас хорошо шли дела с недвижимостью, пока вы не продали свой бизнес.

— Да, неплохо, — скромно подтвердил Тревис, чувствуя себя так, как если бы он разговаривал с Нориным отцом и старался произвести хорошее впечатление.

— Очень хорошо, — заметил Гаррисон. — И я слышал, вы удачно поместили ваш капитал.

— Я не нищий, — подтвердил Тревис.

Улыбнувшись, Гаррисон продолжал:

— Мне также сказали, что вы — хороший, надежный человек и к тому же очень добрый.

Настала очередь Тревиса краснеть. Он пожал плечами.

Обращаясь к Норе, Гаррисон сказал:

— Дорогая, не могу выразить словами, как я рад затебя.

— Спасибо.

Нора бросила на Тревиса светящийся любовью взгляд, и впервые за весь день у него возникло желание постучать по дереву.

Поскольку их свадебное путешествие должно было продлиться по меньшей мере неделю или дней десять, Нора опасалась, как бы им не пришлось спешно возвращаться в Санта-Барбару, если ее агент по продаже найдет покупателя на дом Виолетты Девон, она попросила Гаррисона Дилворта оформить на себя доверенность, чтобы в ее отсутствие он мог от ее имени решать все вопросы, связанные с продажей дома. Меньше чем через полчаса все было оформлено, подписано и засвидетельствовано. Последовал очередной раунд поздравлений и наилучших пожеланий, после чего они отправились за прицепом для автомобиля.

Они собирались взять с собой Эйнштейна не только на бракосочетание в Вегас, но и в свадебное путешествие. Предвидя трудности, которые могли возникнуть при поиске хороших, чистых отелей, где не возбранялось проживание с собаками, они предусмотрительно решили приобрести домик на колесах. И потом, ни Нора, ни Тревис не смогли бы заниматься любовью в одной комнате с ретривером. «Это все равно что делать это в присутствии третьего человека», — говорила Нора, зардевшись как маков цвет. Если они будут останавливаться в мотелях, им придется брать два номера: один — для себя, а другой — для Эйнштейна, что тоже неудобно.