Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен - Уткин Анатолий Иванович - Страница 95

Социал-демократы были и остались самой крупной политической партией — 37,9 % голосов. 7,6 % немцев проголосовали за независимых социал-демократов. Мы видим мощный — но не преобладающий блок левых. На правом фланге крупнейшей буржуазной партией в 1919 г., как и в 1912 г., оказалась Партия центра Эрцбергера (19,7 % избирателей). Германская демократическая партия, как наследница Прогрессивной партии, получила 19,7 % голосов. Германская народная партия, идущая вслед за Национально-либеральной партией, взяла 4,4 % проголосовавших. Превратившаяся в Немецкую новую народную партию прежняя Консервативная партия овладела 10,3 % голосов. До сих пор не ясно, был ли смысл в бойкоте выборов новорожденными коммунистами.

Прав ли был Эберт, желавший посредством выборов расширить свою политическую базу? Только в том случае, если бы он сосредоточился на союзе с политическим центром. Без этого социал-демократы — уже в республике — «остались при своих». Важно, что его самая массовая партия получила политическую легитимизацию. Теперь не некие советы, а голоса избирателей сделали СДПГ политическим лидером Германии. Плохо то, что социал-демократы, четко знавшие, чего они хотят в кайзеровской Германии, менее отчетливо видели свое будущее в Германии, где они преобладали.

Существенно было то, что распался созданный вокруг «мирных резолюций» 1917 г. католическо-либерально-социа-листический блок, главенствовавший в рейхстаге с 1917 г. Руководящий орган этого блока — Межпартийный комитет почил в бозе в роковые дни конца 1918 г. А без такого руководящего центра ни одна партия не могла кроить будущее Германии по своему ранжиру.

Чрезвычайно важно то, что Верховное военное командование, расположившееся в Касселе, вовсе не видело себя осколком ушедших в прошлое кайзеровских структур. Как раз напротив, командование видело себя легитимным наследником массовой армии, а теперь ополчения граждан. Оно не чувствовало себя неуютно в новой республике — вся идейная атмосфера играла ей на пользу — это был оплот страны в буре отступления и неясного будущего. Это командование успело убедиться, что в лице Носке оно имеет таких социал-демократических союзников, которые не отрекутся от военной касты Германии.

19 января 1919 г., в день национальных выборов, Носке издал декрет, низводивший Советы солдатских депутатов до положения сугубо консультативных органов. Этого не было в ходе русской революции — вот почему офицеры пошли за социал-демократом Носке и отвернулись от трудовика Керенского.

Но с гибелью спартаковцев эпопея восстания не завершилась. Верные революционерам профсоюзы прибегли к единственному доступному орудию — забастовке. 22 января столица погрузилась во мрак, перестали ходить городские трамваи. Движение в городе остановилось, прекратили свою деятельность даже кабаре. Коммунисты и независимые социал-демократы распространили свою деятельность на всю страну. Скажем, в Бремене была объявлена Независимая Социалистическая республика. Сразу же после выборов Носке послал дивизию Герстенберга и сокрушил советскую власть в портовом германском городе. Восстания вспыхивали и угасали, и общая тенденция указывала на преобладание консервативных и прозападных сил.

НОВЫЙ 1919 г.

В день убийства двух ведущих германских коммунистов, 15 января 1919 г., поезд французского маршала Фоша прибыл в старинный германский город Трир, многим в России известный как родина Карла Маркса. Ныне город был оккупирован американскими войсками. Население испытывало на себе результаты британской морской блокады. У западных союзников — прежде всего американцев — были колоссальные запасы продовольствия (шла ведь подготовка кампании 1919 г.), но передать хотя бы часть этого продовольствия голодным немцам было почти невозможно: тем нечем было платить. В Америке готовились к предвыборной кампании, и «обидеть» фермеров было «никак невозможно»: раздача продовольствия фактически обозначала бы обесценение его на мировых рынках; если немцы хотят его иметь, пусть платит.

Англичане и французы желали, чтобы немцы, хотя бы частично, компенсировали их затраты. Британия подняла на борьбу с центральными державами 8,9 млн. человек, она потеряла 900 тыс. жизней. Несколько английских прибрежных городов подверглись бомбардировке. И метрополия, и доминионы, и колонии имели свою схему оптимальной компенсации, но они хотели, чтобы немцы заплатили. Французы полагали, что их требования не нуждаются в софистичных доказательствах. Целые регионы Франции были обескровлены и превращены в руины. Отсюда жесткие требования материальных компенсаций.

В поезде, привезшем маршала Фоша в Трир, было немало подлинных специалистов-экономистов, задачей которых было определить способность Германии выплатить пристойную компенсацию. Есть же у немцев, скажем, огромный флот, ржавеющий в их гаванях? Об этих проблемах думали четыре главных эксперта — американец Норман Дэвис, англичанин Джон Мейнард Кейнс, француз граф де Ластейри и итальянский профессор Аттолико. Военные обсуждали стратегические проблемы в одном коттедже, экономические советники — во втором коттедже.

Западные союзники запросили немецких экспертов относительно золотого запаса Рейхсбанка, относительно планов печати германских ассигнаций; западные союзники настаивали на переводе германских активов из мятежного Берлина поближе к западным союзникам. Немцы не отвергали этой идеи в принципе, но полагали, что данное конкретное время не благоприятствует. Они просили обратить внимание на то, что в Германии идет гражданская война — не лучшее время требовать от германского правительства последних ресурсов — ведь выиграет только хаос.

Французов было не остановить, они потребовали подписания соглашения немедленно. Немцы поддались, и 17 января 1919 г. Клемансо мог успокоить Вильсона и Ллойд Джорджа: немцы продлили еще на месяц перемирие, согласившись со всеми его пунктами. Французы явно спешили, они хотели решить все главные вопросы еще до роспуска огромных наземных армий Британии и Америки. Париж хотел создать барьер между Францией и рейхом; Клемансо стремился создать новый международный порядок в условиях победной диспозиции войск.

Немедленно по прибытии Ллойд Джорджа в Париж Клемансо начал переговорный процесс «большой тройки». Главное, что грозило опасностью этой могущественной силе, — неподвластность половины Европы. С этим фактором невозможно было не считаться. Никогда международная конференция такого охвата не работала с такой скоростью. История отвела на эту конференцию шесть месяцев, в то время как менее масштабные проблемы посленаполеоновского периода решались девять месяцев.

ВИЛЬСОН В ИТАЛИИ

Как утверждали политические специалисты, задерживаться в Париже президенту было нельзя: английская дипломатия прилагала большие усилия, чтобы переманить на свою сторону Италию, — и Вильсон, почувствовав угрозу, немедленно устремился на юг. Как и в предшествующих двух европейских странах, цветы, овации и приветствия напоминали встречу античного триумфатора. Но американский президент прибыл в Европу не для того, чтобы слушать приветствия на всех языках, а для того, чтобы решить самую большую задачу мировой дипломатии.

Поездка в Италию была для Вильсона своеобразной дипломатической катастрофой. Он умудрился обидеть или оскорбить итальянское правительство, итальянский парламент и римского папу. Раздражение Вильсона было ощутимо в его речи в итальянском парламенте. Здесь в нарушение всех правил и традиций ему, первому неитальянцу, предоставили право слова (социалисты демонстративно покинули зал заседаний). Но в речи прозвучали не ожидаемые восхваления доблестей союзников, а крайне неприятные для многих слова в пользу независимости балканских стран. Именно у этих стран итальянские империалисты намерены были отнять адриатическое побережье. Президент следовал своим планам и убеждениям, но он вел себя едва ли дипломатично в парламенте, воодушевленном идеей итальянской гегемонии на юге Европы. Столкнулись две настаивающие на своей линии державы, удар пока был мягок, но будущее уже не предвещало в американо-итальянских отношениях лучезарных дней.