Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен - Уткин Анатолий Иванович - Страница 63

Но было одно — и очень важное — разочаровывающее Верховное командование обстоятельство. Тренер надеялся, что сразу за Рейном он восстановит великую силу германской армии. Как бы не так. За Рейном солдаты «попадали в революционную атмосферу». Представить себе силу воздействия последних изменений, наложившихся на четырехлетнюю бойню, Тренер и его коллеги просто не могли. Если он сам мог называть бывшего кайзера «тираном», то почему этого не могли делать «младшие чины» — причем на них-то этот полный поворот действовал значительно сильнее, чем на носителей лампасов. Тренер задумывается над созданием групп активистов-офицеров («эффективных, умелых офицеров, которые будут создавать иммунитет у войск к революционным идеям»), которые будут стремиться нейтрализовать ударную идеологию германских большевиков.

Строго говоря, Тренер и его коллеги были не правы, возлагая всю вину на умелых левых пропагандистов. Нет сомнения, что разложение германской армии началось после оказавшейся бессмысленной бойни, после колоссальных жертв, после огромного напряжения, не давшего результатов, — после того, как из жизни было выбито целое поколение. И в России большевизм не случайно взошел на политическую вершину. Там действовали те же факторы; и в гражданском раскладе, завершившемся Гражданской войной, виноваты прежде всего полководцы, начавшие бойню и потерявшие смысл борьбы. Кровопролитие не всегда самообъяснимо.

ХОЛОДНАЯ ЗИМА

В конце ноября на полях прежних битв стал ощущаться холод, усугубленный дефицитом многого необходимого. Подача газа и электричества стала прерываться, запасов угля было недостаточно. Разумеется, первыми стали страдать наименее обеспеченные слои населения. Германские большевики ощутили второе дыхание. 21 ноября 1918 г. создается «Совет дезертиров, отставших и находящихся в увольнении». На Александерплац видели несколько трупов. У социалистического полицайпрезидиума слышалась стрельба.

28 ноября забастовали заводы Симменса. За ними последовали предприятия Даймлера. Владельцы начали жаловаться, что германской индустрией завладели большевики и что они ведут дело к диктатуре пролетариата.

Решение западных союзников продлить военное положение, в течение которого германские армии продолжали откатываться на восток, стало означать для страждущего населения Германии только одно: что морская блокада Германии продлится на еще невыносимо долгое время. Между тем союзные войска углубились на территорию Германии. Англичане 6 декабря вошли в Кельн, французы оккупировали Ахен.

Между тем несправедливость жизни выплескивалась со всей очевидностью. В Берлине работали многочисленные рестораны и клубы. Казино на Виктория-штрассе было переполнено. В германскую жизнь при этом постепенно стало входить очень не германское слово и понятие экспроприация. Знаменитость приобрел некто Отто Хаас, который «экспроприировал» целый поезд и поселился в номере люкс отеля «Адлон». Менее масштабные деятели обирали магазины, снимали кассы, снимали с рук публики ручные часы.

Революционные клубы выбирали весьма презентабельные места для своих собраний. Совет рабочих и солдат Большого Берлина стал созываться в рейхстаге. Совет народных комиссаров Эберта встречался в рейхсканцелярии. Еще один Совет депутатов оккупировал прусский ландтаг. Революционные борцы обсуждали текущую обстановку в знаменитых конюшнях прусских королей. Это был пик «ажитации», умеренные просто не показывались на улицу.

Спартаковцы и «независимые социал-демократы» достаточно отчетливо понимали, что этот фестиваль жизни не может длиться вечно. И даже долго. У них началась гонка со временем. Если положиться на выборы в конституционную ассамблею, то можно потерять все революционные завоевания. Можно потерять так легко доставшийся Берлин. В северной части Берлина, в залах «Германия» и «София», состоялись два массовых митинга революционных левых. Затем толпа организовалась и под красными знаменами пошла к центру города. Но в районе казарм «Майбаг» их встретили пулеметные расчеты. Стрельба не была долгой — всего пять минут, но это был грозный знак. Раненые кричали, убитые замолчали навеки. Разбежавшиеся участники шествия должны были принять роковое решение.

События приняли суровый оборот.

Газета левых «Роте фане» вышла с выразительным заголовком: «Долой Велса, Эберта и Шейдемана!! Вся власть Советам рабочих и солдатских депутатов!» Митинги левых социал-демократов призвали ко всеобщей забастовке. Теперь митинги «Спартака» и «независимых социал-демократов» охранялись грузовиками. На которых были установлены пулеметы.

Стоя на грузовике, Карл Либкнехт указывал рукой на серые стены рейхсканцелярии: «Они сидят там, эти предатели, эти шейдеманы, эти социальные патриоты»[376]. «Независимые социал-демократы» устроили митинг перед рейхстагом и во многих других местах центра Берлина. Пытаясь противостоять им, Эберт и его коллеги из среды большинства социал-демократов устроили массовый митинг в Лустгартене, неподалеку от Королевского замка, но начавшийся дождь фактически разогнал его.

Большой надеждой Эберта стали его тайные связи с Верховным военным командованием. Было условлено устроить в Берлине едва ли не триумфальный парад 9 дивизий. Войска примут в нем участие, имея при себе оружие. У Бранденбургских ворот появился огромный транспарант «Мир и свобода!». Фридрих-штрассе была вся в цветах, из Потсдама везли тонны цветов.

Парад начался рано утром 10 декабря 1918 г. с западной стороны города. Школьницы бросали цветы, почти все деревья были украшены знаменами — не желто-черно-красными социал-демократии, а бело-красно-черными цветами кайзеровской армии. Женщины раздавали яблоки, сигареты, орехи. Войска прибыли в новой униформе. Даже лошади были украшены донельзя. Производили впечатления каски, гусиный шаг, роты пулеметчиков и минеров. К полудню процессия приблизилась к Бранденбургским воротам. Движение — кроме парадного — было в столице остановлено. Зрители облепили площадь Бранденбургских ворот, Унтер ден Линден и Парижскую площадь.

В шуме долгого парада, возможно, мало кто собственно слышал слова речи канцлера Эберта, но все газеты опубликовали эту речь, и назавтра вся Германия читала ее: «Враг не победил вас. Никто не победил вас». Эберт приветствовал армию в «социалистической республике, где религией социализма является труд». Он приветствовал «наше германское отечество, германскую свободу, свободное народное государство Германии»[377].

На Западе вспыхнуло возмущение. В Советской России коммунисты затаили дыхание.

ПОБЕДИТЕЛИ

11 ноября в Париже было холодным мрачным днем. На покинутых фронтах царило молчание. А французское правительство не знало, как оповестить об окончании великой войны, la Grande Guerre. В конце концов было решено, что начнется одновременный звон колоколов всех церквей, а пушки отсалютуют трижды. Первые набатные звоны опечалили, а пушечная пальба напугала, и только минутами позже до парижан начал доходить смысл происходящего. Движение транспорта остановилось, Париж вышел на улицы. Оркестры оборвали четырехлетнюю тишину.

На фронте хоронили последние жертвы, а Париж ликовал. Впервые за четыре года повсюду горел электрический свет. Сработал контраст. Еще четыре месяца назад с высоких балконов на востоке был виден страшный свет артиллерийского огня наступающей германской армии. Три года продолжались авиационные тревоги — сначала «Цеппелины», а потом «Готы» и «Таубе» бомбили великий город, не говоря уже о залпах «большой Берты». В марте 1918 г. на станции «Боливар» в панике были затоптаны шестьдесят человек.

Теперь Клемансо намеревался разместить на площади Согласия экспозицию трофеев военной техники — тяжелые орудия, полевые пушки, мортиры, пулеметы, захваченные по мере продвижения французских армий на восток. Ликование соседствовало с трезвыми суждениями. «Не говорите, что мы потеряли одну пятнадцатую часть. Мы потеряли более четверти, почти треть наших рук и мускулов»[378].

Страна изменилась за эти годы — начиная с создания более современной индустрии, ухода «класса ремесленников», открытия огромных универсальных магазинов. Добавим, что между 1870-м и 1918 гг. Париж удвоил свое население, в то время как население Берлина увеличилось в четыре раза. В Париже было еще мало иностранцев (это придет позже), в то время как в Берлине существовали целые колонии жителей Восточной Европы.