Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен - Уткин Анатолий Иванович - Страница 136

Относительные потери Германии от Версаля имели схожие пропорции.

Но Брест и Версаль не были похожи на Вестфаль 1648 или Вену 1815 г., они не создали долговременной системы. С подписанием Брестского и Версальского мирных договоров боевые действия никоим образом не прекратились. Вернее, они прекратились только на Западном фронте. Весь 1918 год прошел в России в боях по всем азимутам. А стоило Людендорфу дать слабину на Западе, как в ноябре 1918 г. показали свою уязвимость его кавказские и восточнославянские приобретения. Ничуть не добавил в этом краю земли стабильности Версальский договор. Интервенты уходили под давлением новых социальных идей и ощущая силу нового русского национального чувства.

Советская Россия призвала в ряды своей армии полководцев типа Брусилова, который определил в качестве своей главной задачи «возбудить чувство народного патриотизма». Десятки тысяч офицеров, презрев прошлое, вошли в русскую армию после взятия Киева поляками в мае 1920 г. Киев не только был отбит, но в июле того же года Красная армия начала стремительное наступление на Польшу. На II конгрессе Третьего — коммунистического Интернационала присутствовали делегаты со всех стран Европы и многих стран мира. Была вывешена огромная карта зоны боевых действий, и Ленин призывал пролетариат всего мира помочь России как жертве агрессии и как родине «униженных и оскорбленных».

На II конгрессе Коминтерна, состоявшемся в Петрограде в июле 1920 г., Ленин выдвинул два главных положения своей доктрины: 1) диктатура пролетариата — железный пролетарский централизм в партии; 2)постоянная пролетарская революция, ведущая к созданию всемирной социалистической республики. Выдвинутые им двадцать одно условие принятия в коммунистический Интернационал делали теперь уже ВКП(б) безусловным лидером мирового коммунистического движения.

Но фиаско оторвавшегося от основных войск Тухачевского похоронило надежды на выход русского коммунизма в Центральную Европу. Наступившие холода открыли старую картину: окопы и колючая проволока по всему фронту. Рижский мир, подписанный в марте 1921 г., завершил этап безостановочного кровопролития в этой части Европы.

Германия не встала навстречу частям Тухачевского, конникам Буденного, бронепоездам Троцкого, что решило бы иначе судьбу европейского мира. Но мира здесь не было. Организации типа «Консул» корректировали боевые действия немецких партизан в Верхней Силезии и в других частях развороченной восточной границы Германии. Во время плебисцита 21 марта 1921 г. более 700 тыс. высказались за существование в пределах Германии, а 480 тыс. — Польши. Немцы восприняли результаты референдума как право на всю провинцию, а поляки, возбужденные противостоянием с Москвой, готовы были отдать лишь две трети. Развернулись бои. Так Ллойд Джордж изменил германо-польскую границу практически в решающем месте — Лига Наций провела границу, которая никого не удовлетворила. К тому же возник «польский коридор» — незаживающая рана на карте Европы.

Оба договора — Брестский и Версальский — покоились на временном соотношении сил и на стимуляции малых национализмов ради ослабления России и Германии. Яд национализма отравил несколько поколений, и вся история XX в. оказалась историей, прежде всего, националистической безумной гордыни и слепой ненависти к иноплеменникам. Пострадали и Россия и Германия, но триумф разделительной политики Запада (которую они ни в коем случае не были согласны примерить к себе) вызвал в обеих странах поразительный по силе антивестернизм, оказавшийся подлинной причиной Второй мировой войны. Из Германии и из России начала исчезать та бесценная материя, которая называется любовью и уважением к Западу.

При взятии в сентябре 1921 г. Баку глава Реввоенсовета Троцкий объявил, что «дорога на Париж и Лондон лежит через Афганистан, Пенджаб и Бенгал»[617]. Эту идею обыгрывал на все лады Конгресс народов Востока в золотом бакинском сентябре того же 1921 г. Большевики помогли встать на ноги новой Турции в 1923 г.

АМЕРИКА

Что же касается Америки, то ее газеты писали в момент подписания советско-польского договора: «Из долины Миссисипи Европа невидима»[618]. Да и не стоило знать эту часть мира, где столь много осталось от феодализма. Когда президент Вильсон говорил о Европе с прочувственной симпатией, это означало, что он имеет в виду «страну озер» в Англии и шотландские взгорья. А вовсе не букет ее культурного разнообразия. Полковнику Хаузу удалось все же подготовить все для первого заседания Лиги Наций в Вашингтоне, где председателем был бы президент Вильсон. Предполагалось провести это заседание сразу же после ратификации сенатом Версальского договора.

Символом соприкосновения двух эпох была демонстрация рабочих на виду у направляющегося к «Джорджу Вашингтону» президента. Но вот все позади: эскорт военных кораблей окружил лайнер, взявший курс на Нью-Йорк. Наступили спокойные дни, когда можно было обдумать прошедший дипломатический ураган. Главные надежды Вильсон возлагал на создаваемый им первый в истории международный механизм глобального диапазона — Лигу Наций. Она сумеет создать арену, на которой экономическая мощь США проявит себя в полной мере. По существу, Вильсон предлагал создать некое буржуазное «сообщество» с Лигой Наций в качестве парламента. Но он при этом неуклонно стремился сохранить те преимущества, которыми владела американская экономика. Отметим, что экономическими советниками президента Вильсона всегда были крупные бизнесмены, а не какие-нибудь говоруны-реформаторы. Сам же Вильсон отличался органическим отвращением к миру цифр, статистики и графиков. И с самого начала работы мирной конференции президент постарался сделать так, чтобы экономические проблемы обсуждались в особом комитете, работающем, так сказать, в стороне от главных обсуждений. «Большая тройка» говорила о цифрах лишь в связи с германскими репарациями.

И когда речь зашла о степени слияния американской экономики с европейской, что могло бы (гипотетически) породить тесные узы, президент Вильсон оказался не на высоте своего глобального замысла. В послании новоизбранному конгрессу от 19 мая 1919 г. Вильсон вопреки логике создания любимого детища — Лиги Наций — говорит не о сближении экономик главных центров капиталистического мира, а, напротив, о создании высокой тарифной стены вокруг американской экономики. Он говорит о необходимости защитить американскую индустрию для сохранения военно-оборонительной системы США. Именно это должно было позволить Америке «принять меры возмездия», если какая-либо держава обнаружит стремление к дискриминации американских интересов. Это крайне важное противоречие. Вильсон-политик хотел интегрированного мира, где самая крупная единица была бы впереди по закону больших чисел. Вильсон-экономист отражал заскорузлые интересы самой «некосмополитической» американской буржуазии, которая, несмотря на все свое могущество, боялась пускаться в не ограниченное тарифами мировое плавание. Рискуем сказать, что это противоречие убило бы планы Вильсона, связанные с Лигой Наций, даже если бы еще раньше против них не выступил сенат.

Было очевидно, что в своей основе американская элита вовсе не намерена была сливать свои рынки и ресурсы с европейскими в той же мере, в какой неприемлемыми были планы военной интеграции. Напротив, все более работал эгоистический мотив — не снижать темпов роста торговли, привыкшей к максимально благоприятным условиям военного времени. Вильсон говорил, что США должны стать банкиром мира, но, тормозя интеграционную тенденцию, он объективно затруднял и финансовые операции американских банков в различных регионах мира. Получается, что Вильсон верил в американское экономическое могущество, верил в «естественную» силу торговли США и боялся открытой схватки на освобожденной от тарифов арене.

Осталось убедить сенат. В Восточной комнате, сидя на расстоянии вытянутой руки перед сенаторами Лоджем и Нок-сом, президент Вильсон изложил аргументы в пользу быстрой ратификации договора: «Почти все элементы нормальной жизни зависят от ратификации мирного договора. Я должен честно сказать, что неспособен понять, почему выдвинуты такие сомнения». Но он уважает искренность сомневающихся.