100 великих украинцев - Коллектив авторов - Страница 174

В последние годы Волошин много работал акварелью. Он принимал участие на выставках «Мир искусства» (1916) и «Жар-цвет» (1924). Рассказ «о самом себе» как о художнике, о своем «самовоспитании в живописи» он пишет в 1930 г. для каталога выставки акварелей (неосуществленной). «Главной темой моих акварелей является изображение воздуха, света, воды, расположение их по резонированым и резонирующим планам». В постскриптуме: «Я горжусь тем, что первыми ценителями моих акварелей явились геологи и планеристы, точно так же, как и тем фактом, что мой сонет „Полдень“ был в свое время перепечатан в крымском журнале виноградарства. Это указывает на их точность».

О Волошине написаны сотни страниц воспоминаний. Почти каждый из побывавших в Доме Поэта, отмечался в «Книге разлук», заведенной по совету К. Чуковского, побывавшего у Волошина в 1923 г. Иногда те, кто никогда не был в Коктебеле, отзывались очень резко о его стихах, о его акварелях, о нем самом. Эти отзывы ничуть не умаляют творений Волошина и его облика. Андрей Белый (Борис Николаевич Бугаев), сын профессора-математика, рассказал в книге «Начало века» о том, что стихи Волошина понравились не только ему самому, но и отцу-математику. «Волошин был необходим в эти годы Москве: без него, округлителя острых углов, я не знаю, чем кончилось бы заострение мнений меж „нами“ и нашими злопыхающими осмеятелями; в демонстрации от символизма он был — точно плакат с начертанием „ангел мира“». Или еще: «Волошину, к счастью для него, не дано сознавать своего комизма: он искренно доволен собой и счастлив. Оттого дружить с ним легко: человек он покладистый и добрый» (некто Садовский, с псевдонимом «Садовской»).

Через год после смерти Волошина, летом 1933 г., Андрей Белый вновь побывал в Коктебеле и написал статью «Дом-музей М. А. Волошина». Несколько месяцев, проведенных вместе в Швейцарии в «эпоху начала войны», открыли (для Белого) Волошина. Но лишь в 1924-м, десять лет спустя, увидел «его в диапазоне всех даров лишь в Коктебеле, где я прожил у него три с половиной месяца». Белый настаивает: «Не дом, а — музей; и музей — единственный». Ему видится «приветливая фигура Орфея — М. А. Волошина, способного одушевить и камни, его уже седеющая пышная шевелюра, стянутая цветной повязкой, с посохом в руке, в своеобразном одеянии, являющем смесь Греции со славянством. Он был вдохновителем мудрого отдыха, обогащающего и творчество, и познание…

И, как знак благодарности Волошину, дом его, ставший Домом Поэта, должен неприкосновенно сохранять память о нем. Музей Волошина есть лучший памятник, поставленный делу его жизни». Жаль, что Белый не приезжал в 1925 г., он бы непременно принял участие в грандиозном юбилее, где Волошина поздравили «лично» Шекспир, Гомер, Сафо, Симеон Полоцкий, Омар Хайям и прочие. Сам «властелин» Киммерии на одной из акварелей напишет:

Академик А. И. Белецкий еще в 30-х годах (в одном из писем к М. В. Сабашниковой) предвещал: «В недалеком будущем М. А. Волошин перестанет быть поэтом для немногих, вновь сделается, переиначивая его выражение, не тетрадкой, а книгой, и будет предметом основательных критических изучений и исследований». Эти слова оправдались…

Волошин — поэт, философ, мастер сонета, переводчик с французского, Волошин — литературный и художественный критик, Волошин — художник, мастер акварели, Волошин — мемуарист, а еще Волошин — мастер эпистолярного жанра…

Еще одна функция настоящего поэта — природоохранная. Сколько истории, сколько памятников культуры сохранили они нам одним своим именем. «Но и сколько пейзажей!.. Поэт — последний крестьянин. Хозяйство его не только цельно, — но и цело», — заметит Андрей Битов. В стихотворении «Коктебель» особенно отмечена кровная связь Волошина с этой землей:

Исаак Бабель

(1894–1940)

писатель

Исаака Бабеля с полным основанием можно считать не только русским, но и украинским писателем: ведь на украинской земле он родился, здесь получил образование, именно здесь сформировался как гражданин и художник, здесь обогатился первыми и наиболее острыми жизненными впечатлениями от увиденного и услышанного.

В автобиографии И. Э. Бабель писал, что он — сын еврейского торговца, родившийся на одесской Молдаванке. Он говорил Константину Паустовскому, встречаясь с ним в Одессе: «Я не выбирал себе национальность… Иногда мне кажется, что я могу понять все. Но одного я никогда не пойму — причину того черного коварства, которое так скучно называют антисемитизмом».

И здесь Бабель прав. В те дооктябрьские годы нередкими в царской России были массовые глумления черносотенцев над еврейским населением, вошедшие в историю как еврейские погромы. Эти позорные явления не могли оставить равнодушной впечатлительную душу юноши, будущего виртуозного мастера короткого рассказа. О своем детстве среди обездоленных и гонимых евреев Бабель позже расскажет в произведениях «История моей голубятни» и «Первая любовь».

В 1915 г. Бабель переехал в Петроград. Ему пришлось сменить несколько профессий: он работал в Народном комиссариате образования, в типографии, был репортером, принимал участие в продовольственных экспедициях, служил в Конармии С. М. Буденного, получив в итоге богатейший материал для творчества. Ведь не секрет, что творческий человек должен многое увидеть и почувствовать, впитать самое характерное и наиболее интересное, или же все самое извращенное и ужасное, тщательно анализируя события и факты жизни. Лишь пережив различные ситуации, детально познакомившись с жизнью людей разных профессий, художник может создать произведение, достойное внимания и одобрения общественности. Одним словом, помимо Божьей искры, называемой талантом, нужны глубокие и обширные знания, а также умение на основании жизненных впечатлений создавать своих героев, которые по воле автора оказываются в драматических, комических и трагических ситуациях. И Бабель своим творчеством доказал, что умеет наблюдать, брать из жизни самое существенное, делать общественно значимые выводы.

О серьезном отношении к творчеству, о чрезвычайной требовательности Бабеля к себе свидетельствуют воспоминания К. Паустовского. Вот как описывает он встречу с Бабелем: «Он вытащил из стола толстую рукопись, отпечатанную на машинке. В ней было не менее двухсот страниц.

— Знаете, что это?

Я был удивлен. Неужели Бабель написал наконец большую повесть и сохранил это в тайне от всех?

Я не мог в это поверить. Все мы знали почти телеграфную сжатость его рассказов. Мы знали, что рассказ, превышающий десять страниц, он считает раздутым и водянистым.

Неужели эта повесть содержит около двухсот страниц густой бабелевской прозы? Это невероятно!

Я глянул на первую страницу, увидел название „Любка Казак“ и еще больше удивился.