Корона, Огонь и Медные Крылья - Далин Максим Андреевич - Страница 95

Схватка показалась мне страшно долгой. Антоний дрался, как одержимый демонами, и каким-то чудом уцелел, хотя и оказывался неизменно в самой свалке, и те смельчаки, что сражались рядом с ним, большею частью погибли. Лаурвайи, который, вероятно, из благодарности за бой в его родной деревне, следовавший за Антонием по пятам, страхуя и прикрывая его, был с ног до головы залит кровью. Удар лапы отвратительного монстра пришелся вскользь, вспорол кожу на его голове, выдрав клок волос, сломал скулу, сломал ключицу и распорол плоть до самого бедра — но юный язычник уцелел. Из наших солдат осталось в живых не более половины отряда; кровь хлюпала под ногами, медленно просачиваясь в белесый горячий песок.

Драконы, умершие, защищая женщину, оказались отнюдь не воинами. Я, перевязывая чью-то рану, едва мог отвести глаза от мертвой девы-дракона, лежащей в луже темной крови — и уместить в душе то, что это она, слабая женщина, поразжала наших бестий войны решительностью и отвагой. Ее длинные вороные косы разметались по траве, тонкие пальцы последним усилием вцепились в камни, а прекрасные глаза, которые она не успела закрыть, все еще смотрели в недоступное более небо… Второй дракон, худенький лохматый юноша того несколько женственного типа, какой часто бывает присущ молодым кастратам, остался лежать на боку между валунами; белая кость, прорвав набухший кровью рукав его рубахи, торчала в прореху. Он тоже казался мертвым, но не был переломан так ужасно, как женщина. Мне страстно хотелось подойти к его телу и попытаться уловить хотя бы тень жизни — но наши раненые требовали к себе внимания с детской настойчивостью. Оба лекаря армии Антония были убиты в бою с мертвецами; я вынужден был как-то помогать в меру собственных невеликих сил тем, кто кричал от боли — оставив погибших ради живых.

Я чувствовал к драконам нестерпимую жалость, именно потому, что мне впервые было дано видеть гибель отдавших жизни за други своя — и сии светочи добродетели оказались язычниками. Я вновь думал о некоей светлейшей истине, общей для всех людей всех вер — моя душа оплакивала драконов-варваров, как брата и сестру.

Тот дюжий краснолицый вояка, что громче всех сетовал на судьбу и не желал воевать на стороне Тхарайя, еще в начале боя присоединился к заряжающим пистолеты — но тварь, раскидав стрелков, убила ослика с порохом и пулями в седельных сумках, а дюжему крикуну вспорола живот. Он умирал тяжело и страшно, но я успел благословить его напоследок, всей душой надеясь, что своей смертью несчастный искупил содеянное зло и упокоился-таки на лоне Господнем.

Рыжий парень, потерявший в бою друга, бросил Антонию в запальчивости:

— Подыхать нас сюда привел?! — но чернобородый с усталым отмякшим лицом, вздохнув, возразил:

— От своего беса — куда денешься? Никак, это мы их с-под земли и вытащили…

Антоний, сидящий на окровавленной земле, погруженный в апатию смертельной усталости, будто и не слыхал их.

Закончив перевязывать раненых, я пошел к женщине, что пряталась в расщелине; она, убедившись, что с чудовищами покончено, встала и тут же тяжело опустилась на камень. Очевидно, она была ранена или слаба — и я с запоздалым ужасом увидел, что она прижимает к груди укутанного в плащ грудного младенца.

Забыв обо всем, я бросился к бедняжке изо всех ног. Женщина скинула с головы плащ, показав осунувшееся бледное личико с голубыми глазами и белокурые косы, заплетенные на варварский манер. Она казалась хрупкой и очень юной, но выражение крайней усталости и неизбывного горя добавляло ее внешности лета до истинной зрелости.

Северянка в варварской одежде смотрела мимо меня — туда, где между обломков скал виднелись изломанные тела мертвых драконов. Ее младенец всхлипнул и захныкал; она прижалась губами к черным

блестящим волосикам у него на макушке.

Я невольно остановился в нескольких шагах от нее. Антоний подошел следом и спросил дрогнувшим голосом:

— Я схожу с ума, или ты… вы — принцесса Жанна Приморская?

— Была, — глухо отвечала женщина. — Была принцессой Жанной… стала… Яблоней… Лиалешь из рода Сердца Города. Царицей Ашури.

Он стоял передо мной, забрызганный кровью и бледно-зеленым гноем, с располосованным лицом, с белесыми волосами, выгоревшими, как солома… Я понимала, что это — принц Антоний, но мне было решительно все равно.

Моя лодыжка болела тяжелой тянущей болью; опираться на ногу было мучительно, но, в сущности, это тоже не имело особенного значения. В моих ушах еще звучал крик Шуарле: "Беги, Лиалешь, беги!" — медный свист крыльев Раадрашь, визг Далхаэшь и хруст костей, ломающихся о камень. Я проклинала про себя собственную неловкость: если бы моя нога не попала в трещину между камнями и не подвернулась бы, моим милым несчастным друзьям не пришлось бы отвлекать ужасных созданий, напоминающих огромных отвратительных богомолов, ценой собственной жизни. Мне надо было благодарить Нут и Господа за то, что они спасли драгоценную жизнь Эда и мою жалкую собственную — а я не могла, потеряв ближайшего друга и женщину, заменившую мне сестру.

Все было тусклым и пустым. А Антоний потрясенно спросил:

— Как — царица?!

Я вяло подумала, что воюющему с моим Тхарайя совсем не надо знать подробностей. Потом откуда-то сверху или, напротив, снизу, из клубящейся серости, пришла мысль, что не здесь, в горах, кишащих выходцами из-за реки, и не с упомянутыми выходцами Антоний должен бы сражаться. Как бы то ни было, я, в какой-то степени, обязана жизнью и ему, решила я и заставила себя сказать:

— Жена Тхарайя, государя Ашури.

— Не может быть! — завопил Антоний с этакой трудноописуемой смесью недоверия, восхищения и отвращения. Он порывался говорить еще что-то, но мне было совершенно неинтересно.

Рядом с Антонием оказался молодой монах с измученным нервным лицом, в балахоне, вымазанном всеми видами грязи, какие только можно найти в Ашури, и пропитанном засохшей и заскорузлой кровью. Он, было, показался мне полусумасшедшим фанатиком: его глаза горели влажным лихорадочным блеском, а на щеках рдели красные пятна, как у чахоточного — но первые же слова монаха меня переубедили.

— Государыня… — сказал он нежно и печально. — Отец принца Тхарайя — мертв? Злосчастная судьба…

— Государь умер несколько дней назад, — сказала я. — Мой супруг отсутствовал у смертного ложа своего отца — он уже отправился защищать Ашури… от вашей паствы.

Монах опустил глаза, тиская в ладони Око на засаленном шнурке.

— Ваш супруг благороден и отважен, государыня, — сказал он. — И ваши друзья…

— Мои названные брат и сестра, — сказала я. Снова накатило тоскливое бессилие. — Вы к ним подошли, ваше преподобие? Кто-нибудь подошел к ним?

Монах ахнул и, повернувшись на каблуках, кинулся к моим несчастным аглийе.

— Варварка и кастрат? — спросил Антоний.

— Ваше прекрасное высочество, — сказала я, чувствуя, как меня оставляют последние силы, — еще одно слово — и я вас ударю.

Я думала, что эти слова его взбесят — а он смутился, растерялся и пробормотал:

— Жанна… я, вообще-то, не в плохом смысле. Просто удивился. Они — храбрые ребята, я видел… а с вашим мужем у меня назначена встреча сегодняшним вечером, в семи милях отсюда…

Выжившие из его банды столпились вокруг и таращились на меня, как никогда не разглядывали женщин рыцари-ашури. Они были почти моими соотечественниками, но я опустила уголок платка на личико Эда, да и собственное лицо очень хотелось прикрыть.

Чужой взгляд — острее ножа. Но здесь — не тронный зал Гранатового Дворца, и надо было смотреть на собеседника. Я заставила себя смотреть. Щеки Антония горели, а взгляд блуждал где-то сбоку и внизу.

— Не поясните ли мне, ваше прекрасное высочество, — спросила я, — что значит "назначена встреча"?

Антоний смутился еще больше.

— Мы с ним… с Ветром… это… вроде как союзники, — выдавил он из себя. — Мы договорились, что я с отрядом иду сюда, к драконьему городу, и истребляю нечисть по дороге… Ну вот я и… а вы, вы, Жанна, что тут делаете?