Корона, Огонь и Медные Крылья - Далин Максим Андреевич - Страница 77

Но я-то смирился, а волкодавам хотелось жить — и жить на свободе. Они же все это слышали и обдумывали — и пока я раздумывал, компания боевых товарищей, молча, одной переглядкой, решила продать свою жизнь подороже. А командирам волкодавов было не занимать боевого опыта.

Юджин тогда, вероятно, застрелил бы асурийского принца, если бы не совершенно невозможная скорость реакции у драконов — и у Доминика. Это Доминик заметил, как Юджин поднимает пистолет, не я — я уже потом догадался, что поднимал он осторожно, чтобы не привлечь внимания. Я видел только, как у Доминика глаза расширились — и как он дернул асурийца за руку, а драконы тут же отрастили шипы, крылья и когти — кажется, это все вышло даже быстрее, чем я услышал выстрел. Я заорал: "Стойте, стойте!" — но меня почти никто не послушался. Кто-то — я не заметил, дракон или человек — отшвырнул Доминика в сторону, и он влетел в меня, а вокруг уже была стрельба и свалка, в которую я никак не хотел ввязываться — я думал только, что сейчас они случайно прикончат монаха, который — один из всех — уж точно не сделал никому никакого зла, и я схватил Доминика за плечи, и подтолкнул к повозке, и сбил с ног, чтобы он понял, что ему нужно сидеть под ней, но он, кажется, не понял и упирался, а я видел, как волкодавы отстреливаются от драконов, а драконы пикируют сверху, не обращая внимания на пули, и вместе с дождевой водой с них льется…

Боже карающий… они истекали ядом! Вот что. Яд выступал из них, как пот, тек с крыльев, с тела, с когтей. Куда он капал, там трава корчилась и чернела, а если это была человеческая кожа, то она сразу вспухала красными волдырями и выворачивалась — а ведь дождь его разбавил, этот ужас, но волкодавы все равно орали и катались по земле, а драконы рвали их когтями, и крылья резали человеческое мясо, как осколки стекла, легко-легко, и лошади дико визжали и разбегались, и Доминик одной рукой вцепился в Око, другой — в мой воротник, и шептал — или кричал — мне в самое ухо: "Господи, дай силы против зла, убей страх и сохрани душу, Господи!" — и Око светилось у него в руке, а я никак не мог запихать его под повозку…

Я не помню, сколько времени ушло на эту битву. Эта битва была совершенно не моя, и под конец я уже почти ничего не понимал. Я просто вдруг сообразил, что стою на коленях около какой-то перевернутой телеги, Доминик сидит на земле рядом, и я держу его за руку, в которой у него Око. И наши ладони просвечивают красным, потому что Око все еще светится. И я тупо на этот свет смотрю.

А вокруг — трупы. Ужасно много трупов. Старых и свежих. И убитый дракон, которому всадили пулю в голову — в смерти ставший человеком, только с драконьим хвостом, как они все — в мокрой рубахе, черно-красной, то ли от крови, то ли изначально такой — весь переломанный, как брошенная марионетка. И Юджин, которого они порвали почти в клочья — можно узнать только по бороде и по кожаной куртке в шнурах. И еще кто-то безголовый. И еще. И еще. И ливень — а в лужах кровь и яд расплываются разводами.

Когда подошел асурийский принц, я уже немного пришел в себя. Но не совсем — смотрел на все, и на себя тоже, как-то издалека, будто со стороны. Встал — я и не я — подтянул вверх Доминика, обдернулся, зачем-то отряхнул колени, хотя был насквозь мокрый и грязный. Асуриец на меня смотрел, а я все отряхивался и сбрасывал волосы с лица, отлеплял — мокрые — будто это имело значение. Постепенно мысли приходили в порядок, осталась только какая-то отстраненность и оглушенность, будто рядом неожиданно жахнули из пушки.

На самом деле жахнуть-то никто не успел. Даже на лафеты их пристроить не успели. Бесполезное тяжелое железо…

Я застегнул те пуговицы, которые уцелели. Подумал, снимать ли пояс с пистолетами. А асурийский принц стоял и ждал, за его спиной стояли драконы, и Доминик смотрел на меня, ухватившись за свое Око, как за последнюю надежду.

Я вдруг понял, что Доминику меня жаль — и от этого стало больно, даже захотелось согнуться. Я обхватил себя руками, чтобы как-то с собой сладить.

Почему, с чего ему меня жалеть?! Он же должен злорадствовать сейчас, хотя бы потому, что оказался правым! Удовлетвориться, что мне, наконец, все отлилось — и эти сгоревшие туземцы, и его собственные мытарства… ну уж, если и не радоваться — не под его натуру, вроде бы, радоваться чужой смерти — то чувствовать, по крайней мере, что все выходит по справедливости… Так что ж?!

А он все смотрел — и я ему улыбнулся. Сказал:

— Доминик, помолись за меня потом. Я тебе верю, я знаю, твоя молитва дойдет… так, может быть, я попаду на небеса хотя бы лет через сто?

Доминик вздохнул, прижал кулак с Оком к груди, сощурился и сказал что-то асурийцу на здешнем языке. А асуриец ответил по-нашему:

— Мне тоже не нравится, что так вышло. Ему было бы лучше погибнуть в бою. И этим несчастным тоже лучше было бы погибнуть в бою, — кивнул в сторону, и я увидел, что поодаль, на траве сидят мои уцелевшие волкодавы. Драконы медными статуями замерли вокруг, готовые взлететь в любой момент и растерзать всякого, кто рыпнется.

Волкодавов не больше сотни. Все, что осталось от моей армии — и меня снова окатило стыдом. Да, они были наемники. Я теперь думаю, они даже были изрядные подонки и все такое — но я все равно не хотел, чтобы они все умерли здесь. Пламя и ад, я, оказывается, не думал о том, что это будут смерти, смерти и смерти! Не только язычников поубивают, но и верующих… просто река кровищи, никого из командиров, никого из моей свиты в живых не осталось — как же оно могло случиться…

Я вдруг увидел, как страшно они устали. У них были такие же отрешенные, безразличные лица, как и у меня, наверное. Оружие — и пистолеты, и сабли, и ножи — валялись в луже у брошенных телег, нелепой грудой, какой сваливают ненужные вещи. У меня защемило сердце и страшно захотелось что-нибудь сделать — может быть, поэтому я и заговорил с асурийцем.

— Хочешь, чтобы мы умерли в том городе? — спросил я.

— Не знаю, — сказал асуриец. Скорее, грустно.

— Ты сказал, мы вытащили мертвых из могил и разбудили нежить? — сказал я. — Мы? Я?

— Вы все, наверное, — сказал асуриец. — Какая теперь разница?

— Мы… я думаю… тебе придется загонять всю эту дрянь назад в преисподнюю? — спросил я.

Асуриец чуть усмехнулся.

— Да. И что?

— Возьми нас с собой, — сказал я вдруг, как-то неожиданно для себя. — И меня, и волкодавов… в смысле — моих солдат — возьми? Ты сам сказал — жаль, что нас не убили в бою — так дай нам умереть в бою! Ты еще назвал Доминика солнечным воином — он уже… он ведь…он может… то есть, вместе с ним мы можем загнать падаль обратно, я имею в виду.

Доминик просиял. Дамы и господа, он улыбнулся, будто ему невероятное счастье привалило — и выпалил что-то радостное на языческой тарабарщине! А плоскомордый, который все время оказывался поблизости от своего принца, ухмыльнулся в ответ. Доминик вообще производил на асурийцев хорошее впечатление.

Но принц пожал плечами.

— Ты — наш враг, — сказал он холодно. — Ты предашь при первой возможности. И твои люди предадут. Они привыкли воевать подло, воевать с теми, кто не может защищаться. Как ты поведешь их в горы Нежити — на смерть?

Эта тирада выбила меня из оцепенения просто-таки поленом. Даже кулаки сами собой сжались. Я выпрямился и высказал все, что хотел.

— Вот что, дракон, — сказал я, — я не собираюсь валяться у тебя в ногах. Я думал — тебе претит убивать безоружных, все такое, но если нет — убивай, я не дернусь! Я — дурак, да. Некоторые вещи меня в этом убедили. Но я не трус, не лжец и не предатель. Мой отец — король, ты знаешь, что это значит?!

Я думал, асуриец взбесится, но он улыбнулся странно и печально.

— Я знаю, что это значит. Королевская честь… Хорошо, принц Антоний, иди и умри. На это каждый из нас имеет право — пойти и умереть, если королевская честь этого требует.

— Тебе Доминик назвал мое имя? — спросил я.

— Нет, — сказал асуриец. — Но это неважно. Меня зовут Тхарайя, Ветер на вашем языке, принц Антоний — и, если ты выбрал такой удел, я — твой командир.