Расстаемся ненадолго - Кулаковский Алексей Николаевич - Страница 78

– Вы считаете, что нужно сбегать к партизанам? – вдруг мягче и теплее спросил Генька. – Так?

– Надо, товарищ Мухов, надо!

– В самом деле, – согласился Генька. – Только как это сделать? Эти сволочи, что тут сидят, наверняка следят за нами. Но перехитрить их можно… У меня тут есть одна норка на всякий случай. Знаете, беда всему научит: выкопал в свободное время. По ней можно проползти до самого ельника, а там – тропинкой – в глубь леса.

– Вот и ладно! – одобрил Илья Ильич. – На дворе стемнело, никакой бандит не заметит. Надо так и сделать, товарищ Мухов. И немедленно! Это, знаете, наш долг. Может, все это и зря, полицейские псы отойдут отсюда не солоно хлебавши, но партизаны должны знать, где роется для них яма. Раз мы с вами вот теперь знаем, то и они должны узнать.

– Тихо, не плачь, – шепнул Генька жене, прижимавшейся к его руке щекой. И повернулся к Илье Ильичу: – Вы сказали то, о чем и я думал. Так? Мы советские люди. Что до меня, то я готов на все. Успокойся, Лёдя!.. Я покажу вам свой подземный ход, выведу в лес, к тропинке на их заставу. Тут недалеко…

– Позвольте, – удивленно забормотал Илья Ильич. – Вы человек, так сказать, местный, знаете здесь все… Да и моложе меня… Как же так? Я никогда здесь не ходил, могу заблудиться. Какая же помощь будет от меня?..

– Да тут и ребенок не заблудится! – заспорил Генька. – Я бы и сам пошел, но войдите в мое положение… Разве могу я покинуть их в такую минуту? Так? Лёдя, да успокойся ты, ребенка разбудишь! Были бы вы на моем месте… Семья у меня, понимаете? Семья!..

Илья Ильич задумался. Была и у него когда-то семья, хорошая, дружная. Любили его, уважали… А теперь нет никого… И дома все, на месте, и – нет семьи, нет прежней теплоты, безграничного доверия.

Потерев подбородок, он наконец сказал:

– В крайнем случае, проводите меня хотя бы до половины дороги, а дальше я сам доберусь. Вернетесь сразу домой.

Генька решительно поднялся и, видимо, резко отнял от Лёди свою руку, потому что она в отчаянии упала на кровать и начала громко, безудержно рыдать. Хлопец подошел к окну, с минуту всматривался во мрак, потом повернулся к Илье Ильичу, неприветливо сказал:

– Пошли, выведу вас в чащу!

Переход тяжело встал, а Генька еще долго что-то искал в потемках, собираясь.

Когда они вышли в сени, в лесу прогремели первые выстрелы. Генька тотчас прыгнул назад в хату. Лёдя с ребенком на руках панически заметалась по комнате.

– Сюда! – крикнул ей Генька и ловко откинул широкую половицу.

Выстрелы участились, послышались взрывы гранат. Вбежал Илья Ильич, тоже бросился к щели в подпол.

– Нет-нет! – безжалостно оттолкнул его Генька. – Здесь больше нету места. – И заложил за собой половицу.

Илья Ильич упал на пол. Из лесу доносился шум затяжного боя, а из-под пола – плач ребенка. Страха почему-то не было. Возможно, из-за необычайности обстановки, от того, что совесть как-то очень уж грызла нутро. Снова со всей очевидностью предстала жуткая бессмысленность всех его скитаний, упорного стремления осуществить то, что задумал однажды. И вот – итог: лежит, как червяк, на полу, а рядом гибнут настоящие люди, а он не имеет возможности помочь им… Знать, что они не погибали бы, если б этот молодой педагог, что теперь в подполе, был настоящим педагогом, если б он сам, заслуженный учитель, имел больше решительности там, где она наиболее необходима!..

Что за человек скрывается под полом? Илья Ильич подумал, что, собственно, ничего не знает о нем. Говорили, бывший командир, некогда студент физкультурного института, а больше, считай, ничего. Может быть, он совсем никчемный человек, может быть, даже враг? А вышло так, что Илье Ильичу, учителю, которого знал весь район, приходится валяться рядом с ним. Да если бы еще рядом, а то отшвырнул, негодяй, от себя, как грязную тряпку, как гадкое существо. Неужели и в этом какая-то закономерность, жуткая неизбежность судьбы?..

Выстрелы и взрывы гремели почти у самой хаты, Илья Ильич слышал даже голоса команд.

Вдруг до слуха донесся отчаянный, пронзительный стон, от которого похолодело в груди, зашевелились волосы под кепкой. Сильнее задрожали оконные рамы, что-то зазвенело, брызнуло, и Илья Ильич почувствовал резь в затылке. Хотел и не мог пошевелиться, словно его вдруг пригвоздили к полу. Ни ног, ни рук не чувствовал, в голове стоял тягучий, стеклянный звон.

Уже и в лесу затихло, приподнялась половица, из-под пола донесся глубокий вздох Лёди, а Илья Ильич все еще ощущал, что тяжело ранен, парализован. Но вот кто-то постучал в окно, и он невольно поднял голову. Поднял – и ничего, никакой боли! Пощупал рукой затылок, а там в волосах запуталось несколько осколочков стекла. Горько усмехнулся Илья Ильич: не думал он, что может такое приключиться, и приписал все это своей старости.

– Кто в хате? – послышалось за окном. – Откройте!

Илья Ильич встал, послушно прошел в сени, на ощупь изучил систему запоров, открыл дверь. Его осветили электрическим фонариком, и один из вооруженных людей спросил:

– А где же старый лесник?

– Его нету дома, – ответил Илья Ильич, вспомнив слова Геньки.

– А там кто? – вооруженный посветил фонариком на дверь в хату.

– Товарищ Муха с женой.

– Това-арищ!.. – Человек легко переступил порог, пошел в хату. – Лампа есть? – спросил на ходу.

– Есть, есть! – услужливо ответил из комнаты Генька. – Я сейчас…

Он зажег лампу и, когда повернулся к вошедшему, вдруг побледнел, испуганно захлопал глазами. Перед ним стоял Никита Минович, а у порога – еще два партизана.

– Занавесьте окна! – приказал комиссар и поспешно вышел.

Спустя две-три минуты он вернулся, а вслед за ним партизаны ввели раненого Андрея. Штанина на левой ноге до самого голенища была в крови. Сурово, с тяжким упреком посмотрел он на хозяина и сел на лавку у стены. Зайцев и Миша Глинский начали делать ему перевязку.

Под полом заплакал ребенок.

– Что такое? – хмуро спросил Никита Минович.

– А это… знаете… Пули тут свистели, так мы… – Генька споро поднял половицу. – Лёдя, вылезай, тут свои… Наши!

– Ваши? – брезгливо бросил Никита Минович. – Кстати, вы знали, что тут была засада?

– Да откуда же? – еще больше задрожал Генька, держа на руках спеленутого ребенка, помогая жене выбраться из подпола. – Их черт принес совсем недавно, мы никого не видели…

– Мы видели! – вдруг заявил Илья Ильич. – И знали.

Никита Минович взглянул на него внимательнее:

– А вы, кажется, из волости? Заведующий отделом народного образования?

– Да, – тихо ответил Илья Ильич.

– Все ходите, ищете единомышленников?

– Да, да…

В хату начали вталкивать раненых полицаев. Некоторые сразу падали, перевалившись через порог, иные добирались до стены и там опускались на пол. За ними вошел Кондрат Ладутька.

– И ты здесь, чертов мотылек? – загремел он, заметив под рукомойником красноозерского Балыбчика. – Ну, здесь я тебя, выродка, доконаю! – Кондрат занес ногу над изменником. Полицай застонал, заныл, и Илья Ильич вспомнил тот отчаянный, пронзительный стон в лесу.

– Кондрат! – тихо сказал Никита Минович.

Ладутька сдержался, но так погрозил полицаю кулаком, что тот заныл еще громче.

– Как приплелся сюда?

– Перевели меня, – приподняв потную, взлохмаченную голову, покаянно ответил Балыбчик. – Мобилизовали…

– Какой антихрист тебя сюда мобилизовал? – вдруг подхватился полицай, сидевший в темном углу. – Сам напросился!

Генька глянул в угол и узнал того самого, что под вечер заходил в хату. Взгляды их встретились. Полицай смотрел на Геньку из полумрака волком. Казалось, даже глаза холодно и ядовито светятся. Генька смотрел на него спокойно, с презрением. Вот он заметил, что полицай погрозил ему грязным кулаком, провел пальцем по горлу… Видно, считал Мухова повинным в провале их черной операции. «Если б так было! Пусть бы тогда и думали, и угрожали. А то…» Генька бросил взгляд на Лёдю, сидевшую на кровати, горемычно сгорбившуюся над ребенком, на торчащую одним концом половицу. И в памяти всплыло, как радовался он, когда забрел в этот тихий, казалось, надежный угол, как чувствовал себя счастливым, с каким упорством копал эту щель, кротиную нору в сенцах…