Женя и Дженни, или Вампир из 1Б - Климонтович Николай - Страница 20

Женя, было, побежала за Дженни и даже догнала беглянку. Но это оказалась всего лишь кошка. Причем не коричневая, а серая. Женя в волнении бегом отправилась домой — а вдруг Дженни и впрямь сбежала. Или ее украли. Мало ли что может стрястись с такой милой доверчивой собакой. И как же Женя была рада, когда ее Дженни прыгнула ей передними лапами на плечи и стала целоваться.

— Фу, как ты меня напугала, — сказала Женя, освобождаясь от ранца и пальто.

Но Дженни здесь была ни при чем. Не виновата же она, что ее хозяйка такая мнительная, что приняла за нее какую-то постороннюю кошку. Да еще и перепугалась до полусмерти.

— Скажи маме здравствуйте, — попросила Женя. Она теперь называла себя Дженниной мамой.

— А ты, бабушка, получаешься Дженниной прабабушкой, — говорила Женя бабушке.

— Вот еще, буду я собачьей прабабушкой. Мне и одной тебя по горло хватает, — отвечала бабушка в этих случаях.

— Зря ты это. У Дженни большая собачья душа. Огромная.

— У собак не бывает душ, — отрезала бабушка. — Марш мыть руки.

— Я и забыла, бабушка, что ты у нас атеистка. Ты, может быть, думаешь, что и у меня нет души. И у мамы, и у дедушки. Что все твои близкие люди — бездушные. А мы — душные.

— Я, конечно, так не думаю, что все вы бездушные, — сказала бабушка. — Но иногда некоторая черствость наблюдается.

— И у тебя тоже есть душа, — утешила Женя бабушку, — просто ты не всегда об этом знаешь. Вот дедушка, например, говорит, когда ты его пилишь…

— Кто? Я его пилю?

— Еще как. Вот если бы он был иллюзионист…

— Кто?

— Твой дедушка. То есть мой дедушка. А твой муж. И если бы он был иллюзионист, тогда бы не ты, а он тебя пилил. Два раза в день.

— Почему же два? — изумилась бабушка.

— На репетиции и на спектакле.

Женя была недавно в цирке с дедушкой, и теперь все о цирке знала. Она потом даже попыталась засунуть Дженни голову в пасть, но голова не пролезла, а покладистая, послушная и добродушная, Дженни на этот раз не была довольна, но казалась испуганной: поджала хвост и спряталась за диван. И Женя вздохнула: ну что ж, видно, ей досталась не цирковая собака. Не Каштанка, нет, не Каштанка.

— А что касается души Дженни — спроси у дедушки, — повторила Женя, садясь за стол. И взяла ложку, чтобы есть кислые щи…

Вечером, после ужина, Женя подсела к дедушке на диван и сказала:

— Дед, пожалуйста, отложи свою скучную газету и поговори с человеком. Точнее с людьми. Я сейчас позову бабушку, и ты ей расскажешь при мне и при Дженни, что у собаки есть душа.

— Ну, — сказал дед, послушно откладывая газету, еще кося в нее глазом, — я, конечно, могу. Но боюсь…

— Не бойся дед, я ее подготовила. Ты начни, пожалуйста, с того, какая у нее хорошая душа. Она потеряет бдительность, и тогда…

— Но она, знаешь ли, не верит ни в существование души, ни в жизнь после смерти… Так что, может, не стоит ее звать. Поговорим с тобой. У Дженни, конечно же, есть душа.

— Ну да, она даже лает во сне. А если бы у нее не было души, она разве лаяла бы.

— Вот видишь, у всех животных есть душа.

— И у Рыжего кота с наших дач?

— И у него, — кивнул дедушка. — Душа бывает даже у кукол, если с ними долго разговаривать и не мучить.

— И у моего плюшевого зайца?

— Конечно. Ведь в детстве ты его так любила.

— Понятно. То-то, когда Дженни нашла его под диваном всего в пыли, он смотрел на меня так выразительно.

— Душа бывает у деревьев и цветов. И даже у некоторых вещей. Вот, например, когда вещи куда-то вдруг деваются, то это они от нас прячутся. Что зачастую очень разумно.

— И что, у маминого автомобиля тоже есть душа? — спросила Женя.

— Ну, как раз в этом я сильно сомневаюсь, — сказал дедушка и снова взялся за газету.

Первый лед

А потом замерз пруд. Во вторник.

Это произошло уже в конце ноября, и взрослые говорили, что в этом году рано наступили морозы. Женю всегда интересовало, почему про мороз говорят во множественном числе. Быть может потому, что в первый день — это один мороз, а если холодно и красный столбик ртути в уличном градуснике, прибитом дедушкой к раме за окном гостиной, уходит ниже нуля и на второй день, то это уже два мороза. И вместе получаются морозы.

Пруд замерз, но ходить по тонкому льду было еще нельзя — не то, что на коньках кататься. Об этом предупреждал плакат, укрепленный на двух вбитых в землю кривых трубах. Наверное, этот транспарант использовался не один год, потому что краска на нем расплылась, и от надписи тянулись вниз ржавые подтеки. Женя видела этот плакат и в прошлом году, но тогда она еще плохо читала. А теперь к концу подходила уже вторая четверть, и Женя уже пыталась даже читать Щелкунчика без всякой посторонней помощи. Она любила эту сказку, во-первых, потому, что она страшная, один Мышиный Король чего стоит, а во-вторых, потому, что все кончалось хорошо, и герои оказывались в городе, где все было построено из сластей. Даже балконы домов были из марципана.

Пока лед не принялся, с Дженни гуляли только во дворе. Потому что за зиму она очень окрепла, и осенью, стоило зазеваться, тут же норовила залезть в этот пруд и вдоволь наплаваться. Что ж, это неудивительно, она же водоплавающая собака, и лабрадор — младший брат ньюфаундленда с далекого северного датского острова. Говорят, ньюфаундленды даже помогают ловить рыбу тамошним рыбакам. А Дженни тоже была собака охотничья, подружейная, как объяснил маме хозяин Афонии, и могла доставать из пруда или там болота подстреленную дичь.

Женя и Дженни, как и все окрестные ребятишки, и все соседские собаки, теперь ждали морозов, когда лед окрепнет, и на пруду откроют каток. Тогда ранними зимними вечерами на пруду будет зажигаться веселая иллюминация, подмигивающая прохожим цветными огоньками. И будет греметь жизнерадостная музыка и звучать популярные песни, которые что ни день передают по телевизору. А Дженни будет играть с мальчишками в футбол, весело прыгая и пытаясь отнять у них мячик. А дедушка будет за нее болеть: сам он давно уже не играет в футбол, но смотрит его по телевизору. И все вместе это будет означать, что уже скоро, совсем скоро — Новый год, подарки под разукрашенной нарядной, пахнувшей лесной хвоей, елкой с алой звездой с обгрызенным краем на макушке, запах мандаринов и зимние каникулы. И тогда не надо будет ходить в школу, и с Дженни можно будет гулять с самого утра.

Пока дело не дошло до катка, Женя гуляла с Дженни во дворе в белых с опушкой сапожках, в шубке и цветных варежках на резинках, что б не потерялись. Ведь и варежки, если верить дедушке, вещь одушевленная: они то и дело норовят куда-то спрятаться, шмыгнуть и затаиться…

И вот в первый же день, когда на лед стало можно выходить, Женя с дедушкой под вечер повстречали, наконец, на пруду Нину Николаевну с Мартой. Марта с Дженни так обрадовались друг другу, как могут радоваться только старые приятельницы, никогда ничего дурного друг дружке не сделавшие.

— Что-то давно вас не было видно, — учтиво сказал дедушка.

— Не говорите. Мы такое пережили, — сказала Нина Николаевна, — вспомнить страшно. Наша Марта все лето тяжело болела.

— Но, кажется, она поправилась, — сказал дедушка, ласково улыбаясь. — Выглядит очень бодро. Я бы даже сказал, Нина Николаевна, Марта выглядит весело.

— Уж и не говорите, — повторила Нина Николаевна. Наверное, она много натерпелась, и лето на даче было для нее испорчено.

Дома Женя рассказывала, уминая телячьи котлеты с картофельным пюре и соленым огурцом:

— Представляешь, бабушка, оказывается, все лето Марта проболела.

— Да что ты! — всплеснула руками бабушка.

— Она так болела, что думали — она умрет, — подтвердила Женя, несколько дополняя и изменяя слова Нины Николаевны. Наверное, для убедительности и пущего эффекта.

— Бедная Ниночка, — сказала бабушка.

— Ну, ничего, Марта выздоровела, — утешила бабушку Женя. И добавила: — Что ж, неплохой выход из положения…