Старая шкатулка - Кубрава Амиран - Страница 20

Меня разбудили посреди ночи, в третьем часу.

– Давно тебя в такое время не беспокоили, – сонно проговорила Манана. После перехода на работу в прокуратуру республики я еще ни разу не выезжал на происшествия ночью.

Я молча оделся. В милицейской машине сидели двое знакомых ребят из горотдела. За рулем – Гурам.

– Что, уже задержали? – спросил я, усаживаясь рядом с ним.

– Кого? – Гурам искоса посмотрел на меня.

– Да одного, – ответил я, с надеждой ожидая, что он скажет, что интересующий меня человек задержан.

Мы ехали по пустынной улице.

– Я ничего не знаю, – сказал Гурам, переключая скорость. – А ты? – обернулся он к своему товарищу.

– Нет, – коротко ответил тот.

– Куда и зачем тогда меня везете? – спросил я, еле сдерживая досаду.

– На пирушку, – хихикнул Гурам.

– Какую пирушку? Среди ночи?

– Да понимаете, Зураб Константинович, – сказал Гурам, – брат Ахры Мукба женился и привез невесту прямо к нему домой. Сами же знаете наши обычаи… – Гурам вел автомашину на большой скорости. – Ахра волосы на себе рвет: у него – ни еды, ни питья, а ночью что найдешь? Да и людей нет, кто бы сел за стол и поздравил молодоженов… – При этих словах машина сделала крутой поворот, и я невольно привалился к плечу Гурама. – Он попросил, чтобы мы хоть людей позвали, а сам с другими готовится к застолью. Первым, кого он вспомнил, были вы. Видимо, вас собирается назначить тамадой…

– Меня? Я могу утонуть в одном стакане вина!

– Ничего, справитесь как-нибудь, – многозначительно произнес Гурам, все так же на большой скорости ведя машину.

Я не глядел по сторонам и не думал, куда и как долго мы едем, потому что мысли были заняты другим…

Наконец, впереди показались огни автомобильных фар.

– Да, оказывается, люди уже собрались, – удовлетворенно заметил Гурам.

Выйдя из машины, понял, что меня разыграли – местность глухая, вокруг кусты, деревья. Ахра стоял в свете фар и держал что-то, завернутое в целлофан.

– Поздравляю, – громко сказал я, имея в виду, конечно, наше общее дело, чувствуя, что развязка наступила, но еще не видя того, кто был так нужен, потому что свет слепил глаза. Ахра вяло пожал мне руку, сделал шаг в сторону и показал на человека, который замер у куста:

– Узнаешь? – спросил Ахра.

Я вгляделся – это был Борис Исаакович Дорфман.

Признаюсь, особой радости я не испытал. Это всегда так – стремишься к какой-нибудь цели, а когда она, наконец, достигнута, наступает нечто вроде разочарования.

– Возьми, – Ахра подал мне сверток в целлофане. – Шкатулка с драгоценностями. Будь осторожен: по-видимому, на ней – засохшая кровь.

…Здесь, при свете автомобильных фар, я составил протокол осмотра местности и изъятия шкатулки с драгоценностями. Тщательно описал шкатулку и все, что находилось в ней. Вспомнив рисунок Перегудовой, пришел к выводу, что ни одна вещь не исчезла, кроме золотой броши, которая находилась у меня. Соскобы крови с поверхности шкатулки я решил сделать у себя, с участием эксперта-медика.

Ахра во время осмотра показал яму у куста, где я увидел Дорф-мана, а потом подвел к другой – она находилась довольно далеко от первой.

– Сначала Дорфман выкопал шкатулку здесь и понес в то место, где его и задержали, – тихо сказал Ахра. – Очевидно, хотел перепрятать…

Возле ямы валялся заступ.

По дороге в МВД я привлек к себе Ахру и поцеловал.

– Негодяй, – сказал я шепотом, – не мог выдумать что-нибудь другое? У тебя же нет брата!

– Только сейчас вспомнил, да? – ответил он и крепко сжал мою руку.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Дорфман ничего не отрицал.

– Я мог бы сказать, что старуху убил тот вор, который пробрался в ее квартиру. Я, наконец, мог сказать, что ее убила моя жена, так как знаю, что она задержана вами с золотой брошью, – медленно цедил он слова. – Но я обложен со всех сторон, и бессмысленно говорить так. Убил ее потому, что эту… гадину старую давно нужно было стереть с лица земли. Она погубила не только отца, но и мать, и меня. Если б не она, жизнь моя могла пойти иначе. – Принципа древних римлян, как на первом допросе, он уже не придерживался…

На нем были старомодные очки, которыми пользовался при первой встрече. Худое, морщинистое лицо аскета, голый череп, сужающийся у висков, смиренно лежащие на острых коленях тонкие руки с подрагивающими пальцами, – все это как-то не вязалось с тем, что он рассказывал.

– В тот день чувствовал себя плохо. Да к тому же разболелся зуб. Я пошел к этой старой… – употребил он бранное слово, – чтобы взять анальгин – ведь у нее была целая аптека! Такие, как она, всегда цепляются за жизнь. Постучал раз, другой, но она не отозвалась, и я вернулся к себе. Через час по стуку двери догадался, что она пришла, и снова пошел за анальгином… Зайдя в квартиру, увидел, что здесь побывали воры, – ящики комода были выдвинуты и кой-какие вещички разбросаны. Мадам стояла посреди комнаты. «Все, – сказала она, – перееду к Ганиеву, иначе меня со света сживут». По ее словам догадался, что воры ничего не успели взять. Я понял, что пробил мой час, – по-книжному выразился Дорфман. – Подошел к ней, спрашиваю: «Ты, сволочь старая, помнишь Исаака Патаву?» Старуха побледнела, и я подумал, что она сейчас упадет в обморок. «Да», – прошептала она. «Так я его сын – Борис Патава… Почему ты его выдала?» – «Он требовал у меня драгоценности. Передал через одного человека, что, если я откажусь, то отрежет голову… Что мне оставалось делать?» Она еще и оправдывалась передо мной! – Дорфман рывком снял очки, и в его печальных глазах зажегся огонь. – «Где драгоценности?» – крикнул я… Она молча указала на диван. Я отодвинул его – у стены лежала шкатулка. Открыл и – остолбенел: она была пуста! «Ты еще смеешь меня обманывать?» – закричал я и с размаху ударил ее острой частью шкатулки по голове. Старуха упала… Бил до тех пор, пока не убедился, что она мертва… Все перевернул в квартире вверх дном, но драгоценностей не находил… Я не боялся, что кто-нибудь войдет: Ганиев появлялся от случая к случаю, а моя жена была на работе… И вот, наконец, в старой подушке нашел то, что искал: она зашила драгоценности в нее. Сложил их в шкатулку, обернул в целлофан, который нашел здесь же, спрятал сверток под полу и вышел. Вот и все дела! – Дорфман скупо улыбнулся, погладил лысину и вновь сложил руки на коленях.

– Сколько времени живете в Сухуми?

– Полтора года… Вы задавали такой вопрос в первый раз. Не помните?

– Могли, видимо, и исполнить свое намерение? – сухо спросил я, не отвечая на вопрос.

– Не было подходящего момента. С детства, после гибели отца, я знал, что у Наты есть драгоценности, но не был в этом уверен. Наверное, знаете, что мне приходилось жить в местах, так сказать, не столь отдаленных – мотало по тюрьмам и лагерям, как былинку… Правда, передышки бывали, но приехать в Сухуми все было недосуг, – снова скупо улыбнулся Дорфман, – а потом я вновь попадался… Отбарабанив последний срок и выйдя на свежий воздух, решил завязать – дело к старости шло, да и болезни стали донимать… Каким-то ветром занесло меня в Одессу, а там подженился к Вале Дорфман. Но я часто болел, и она меня выгнала… Куда податься? Вспомнил о Сухуми, ведь я родился здесь… – Печаль послышалась в его словах.

– Почему же в вашем паспорте местом рождения указана Одесса?

– А, – слабо махнул он рукой. – Я сделал так, как будто потерял документы, и мне выдали паспорт, где с моих слов указали, что я – уроженец Одессы, к тому же еврей. Знаете, какую фамилию тогда назвал? Патов… Смешно, прямо хохотать хочется! Уже после этого нашел дорожку к сердцу Вали Дорфман, и… присобачил к своей биографии ее фамилию. Так было веселее – никто не вспоминал, кем был я раньше… А Патов Борис Исаакович исчез, как некогда исчез… – он спустил голову и кашлянул. – Патава Борька! – С такой неподдельной скорбью прозвучали эти слова, что мне стало не по себе.

– Как-то легко у вас с документами получилось, – проговорил я, но больше к этому вопросу не возвращался, чтобы не отходить от главного, подумав, что в дальнейшем наведу справки и узнаю, как ему удалось с такой легкостью получить паспорт, да еще с искаженными данными. – Дальше что было?