В тебе моя жизнь... - Струк Марина - Страница 72

— Очаровательная женщина, — продолжал тем временем капитан. — Я имел удовольствие быть представленным ей нынче у источника. Не зря ходила о ней молва, как об одной из красивейших женщин столицы, весьма не зря.

Сергей предпочел промолчать, прямо-таки кожей ощущая на себе взгляды тех, кто был посвящен в историю их отношений с графиней Ланской. Он был удивлен, что капитан не осведомлен до сих пор обо всей подноготной, потому как в таких небольших городах новоприбывшего обычно обсуждали от и до, вытаскивая на свет Божий все тайны и сплетни.

Внезапно ему стало душно в этой небольшой прокуренной комнате, захотелось выйти на улицу, на свежий воздух, и Сергей поспешил закончить партию и встать из-за стола, ссылаясь на то, что ему предстоит поутру ранний подъем. Уходя из-за стола, он невольно опять натолкнулся на того самого корнета, который как черт из табакерки выскочил у него на пути.

Сергей поспешил обойти его, но тот опять загородил ему дорогу. Загорский посмотрел на него в упор, взглядом давая понять, что лучше бы ему убраться с его пути. Молодой (от силы лет двадцать от роду) корнет, видимо, был по юности лет горяч нравом, так как он тут же произнес в лицо Загорскому:

— Не хотели бы вы извиниться, сударь? Или у вас входит в привычку наталкиваться на людей и без извинений удаляться прочь?

Загорский коротко вздохнул. Он вовсе не имел никаких намерений вступать в диалог подобного вида с этим юнцом, которому некуда было девать свою прыть и удаль. Поэтому он лишь кивнул тому:

— Прошу простить меня за то, что толкнул вас тотчас.

— Тотчас? — не унимался корнет. Загорский про себя начал считать до десяти, пытаясь обуздать злость, рвущуюся наружу — он ненавидел, когда ему что-то ставили в вину перед многочисленными свидетелями, а уж необоснованно тем паче. — А как насчет нашей невольной встречи на Васильевской?

Короткая фраза, но она заставила всех находившихся в комнате устремить взоры на Загорского, потому как всем им было прекрасно известно, кто снимал комнаты в доме на Васильевской улице. Сергей же холодно бросил корнету:

— Вы ошибаетесь, сударь, я прибыл нынче днем и вовсе не был в том месте, о котором вы упомянули. Прошу извинить меня, — он попытался было обойти настырного юнца, но тот опять заступил ему путь из комнаты.

— Вы хотите сказать, что я лгу? — прямо-таки взвился тот. К нему подошел один из офицеров, присутствовавших в комнате, и положил руку на его плечо, призывая не горячиться, но он лишь раздраженно сбросил ее и продолжил. — Сударь, вы оскорбляете меня!

«... — Государь и так гневается на вас, поручик. Не испытывайте судьбу более. Служите без нареканий, и я уверен, по прошествии полугода вы сможете подать прошение о пересмотре срока вашего пребывания в Нижегородском полку….»

Слова командира Преображенского всплыли в голове Загорского, мгновенно остужая его злость и раздражение. Сергею необходимо было вернуться в Петербург, как можно скорее, и никакие разбирательства с малолетними корнетами в его планы входить никак не должно.

— Я не имел намерения оскорблять вас, упаси Господи. Лишь указал на тот факт, что вы ошиблись, — пытался он свести на нет накал ситуации. Он прекрасно видел, что корнет так и выводит его на то, чтобы их словесная дуэль перешла на иной уровень, со слов к делу (правда, непонятно зачем), и всеми силами стремился избежать ее. Ему оставалось лишь это — признать факт своего нахождения на Васильевской, означало вбить лишний гвоздь в гроб репутации Натали. — Все мы под Богом ходим, всем свойственно ошибаться. А теперь прошу прощения, — он обогнул корнета, удерживаемого на месте крепкого рукой товарища, и направился к двери, где его догнали брошенные ему в спину слова:

— Вы трус, сударь!

О Боже, засмеялся про себя Загорский, хотя сейчас ему было вовсе не смешно. Одно из двух — либо корнет устал жить на этом свете, либо попросту не знает, кто перед ним. Он медленно обернулся к молодому человеку. Его встретили умоляющим хором голосов, твердящими, что корнет не имел ничего дурного в виду, что он молод и горяч, и т.п., и т.д. Корнет же пытался перекричать этот нестройный гул:

— Не имею ни малейшего намерения приносить свои извинения! Ни малейшего!

К Загорскому быстро тем временем подошел адъютант генерала Вельяминова и тихо, но скоро начал говорить тому:

— Юнец не ведает, что творит, князь. Вы сами видите — он молод и горяч, и к тому же влюблен, — Загорский удивленно взглянул на него, и он кивнул ему в ответ. — Да-да, именно. Графиня на многих произвела впечатление, прибыв несколько дней назад в Пятигорск. Видимо, он решил, затеяв с вами ссору, восстановить задетое самолюбие, потому как видел вас… ну, или слухи до него дошли… Не трогайте юнца, не берите грех на душу. Мы принудим его принести вам извинения, и дело с концом.

— Нет! — тем временем выкрикнул корнет, вырывая свою руку из удерживающих его рук, и подошел к ним. — Я принесу свои извинения только, когда ад замерзнет!

— Опомнитесь, корнет, — осадил его адъютант. — Вы и понятия не имеете, от кого пытаетесь получить сатисфакцию. Это его сиятельство князь Сергей Кириллович Загорский собственной персоной. Теперь вы понимаете, кто перед вами?

Сергей видел, что корнет понял. В его глазах сначала промелькнула волна узнавания, затем мимолетного страха, сменившаяся каким-то странным выражением. Он знает, слышал, понял князь, и если корнет схож нравом с ним самим в его годы, то теперь он ни за что не отступит, даже перед страхом быть убитым. Что и подтвердил корнет:

— Я готов повторить свои слова и сейчас — князь трус, раз не может достойно чести дворянина ответить мне, — упрямо вздернул подбородок тот, стараясь изо всех сил сдержать дрожание губ.

— Что ж, — пожал плечами Загорский. — Такова жизнь. Мы будем стреляться, как вы того добивались весь последний час. Я вызываю вас, корнет, извините, не знаю вашего имени-отчества. На рассвете. Пистолеты. Вы поможете мне в решении этого вопроса? Будете моим секундантом? — обратил он к адъютанту, не рассчитывая при этом на положительный ответ. К его удивлению, тот согласился.

Они сошлись на рассвете за городом, едва первые лучи солнца окрасили небосвод ярко-розовым цветом. Двадцать шагов. Для Загорского, имевшего славу, лучшего стрелка Преображенского, это было небольшим расстоянием. Что касается корнета («Федор Авдеевич Люльский, к вашим услугам»), то тот шел на дуэль, уже заранее смирившись с результатом, зная о репутации своего соперника.

Противники встали друг другу спиной и по знаку одного из секундантов начали расходиться. Один, два, считал Загорский собственные шаги. Обычно в такие секунды он ничего не чувствовал, ни о чем не думал. Сейчас же в памяти вдруг всплыло лицо Марины, когда она спала у него на груди в одну из ночей в Киреевке, а он любовался ею.

Пятнадцать… шестнадцать…

Загорский мысленно коснулся ее волос, мягких и шелковистых. Они у нее удивительного оттенка — светлые, словно выгоревшие под лучами солнца. Роскошное мягкое золото…

Восемнадцать… девятнадцать…

Он представил, как Марина просыпается и открывает глаза. Потом видит его взгляд и нежно улыбается. Эта улыбка словно солнышко всегда согревала его заледеневшее за долгие годы душевного одиночества сердце.

Двадцать… Загорский развернулся, и в тот же миг грохнул выстрел, спугнувший птиц, мирно сидевших до того на ветвях деревьев поблизости. Какой чертяка этот Люльский, с удивлением про себя отметил Загорский, почувствовав, как пуля пролетела рядом с ухом. Еще немного, и все. Впервые смерть пролетела столь близко с ним, без особого волнения заметил он. Потом с завидным хладнокровием он поднял пистолет, прицелился, стараясь делать это, как можно дольше, словно не замечая, что каждая секунда промедления делает корнета все белее и белее.

Выстрел. Корнет упал на спину, словно кукла, раскинув ноги и руки. К нему бросились секунданты и доктор.

— Не волнуйтесь, господа, это всего лишь обморок, — крикнул им Загорский, направляясь к коляске, на которой они с его секундантом прибыли на место. — Перенервничал малость, и вот результат.