В тебе моя жизнь... - Струк Марина - Страница 267

В конце жатвы Марина, как обычно выехала на поля. Она знала, какой ныне большой праздник у крестьян, ведь весь хлеб был уже убран, аккуратными скирдами стоял на полях, ожидая дня, когда будет погружен в телеги и вывезен на ток. Марина всегда выезжала в поля, чтобы разделить со своими работниками радость этого дня, проводила с ними в поле половину дня, пока не закачивали жатву и уезжала в село, где в центре ставили столы и отмечали окончание трудовой страды. Анатоль кривился, когда узнавал об этом, называя это пережитком, сугубо мужицким обрядом, но не запрещал ей, и она с радостью ехала в поля, считая своим долгом разделить этот день с крестьянами.

Поля уже были полностью сжаты к этому дню. Оставалась последняя неубранная полоса пшеницы, которую по обычаю срезать должна была либо самая красивая девушка села, либо самая опытная и почтенная женщина. Раньше это делала самая старшая из села — мать старосты Ермилы. Но в прошлом году, прямо под Рождество, Господь забрал ее к себе, и ныне перед крестьянами стоял нелегкий выбор.

Марина с любопытством наблюдала, как Ермило берет серп, чтобы передать его той, что будет убирать последнюю полосу хлеба. А потом вдруг с изумлением увидела, как он направляется к ней, протягивает ей орудие жатвы.

— Уважь своих детей, барыня, — улыбнулся в густую бороду Ермило. — Челом бьем до того.

— Ты сдурел, что ли, Ермило? — наклонился к нему управляющий, прошипел в лицо. — Это что за фокусы?

— Оставьте, Василий Терентьевич, — улыбнулась Марина. — Я попробую, Ермило, но сразу говорю тебе, что это не тот выбор, что нужен. Боюсь, мы тут будем до вечера тогда.

Щавелев помог ей спуститься с коляски, и она, взяв в руки серп (а он оказался тяжелее, чем она предполагала) и подхватив юбки, направилась к короткой и узкой полосе пшеницы на углу поля. За ней потянулись управляющий, всем своим видом выражающий недоумение этой авантюре хозяйки, староста и остальные крестьяне, довольные тем, что барыня приняла серп. Теперь Марина понимала, почему на спожинки [564]оставили такой маленький кусочек хлеба нетронутым. Видимо, было задумано с самого начала попросить барыню срезать колосья. Только вот крестьяне даже не подумали, что она попросту может и не знать, как именно это делать.

Марина взглянула на Ермилу, и тот сразу же подал знак одной из женщин в первом ряду. Та подошла к барыне и показала ей, как нужно срезать колосья, набитыми спелыми зернами. Сначала у Марины не выходило никак. Она знала, как для крестьян важен именно этот нетронутый кусочек поля, ведь по поверью от этого зависел урожай в следующем году, и старалась, как могла. Через несколько минут стало получаться срезать более аккуратно, и она обрадовалась невольно. Правда, довольно жарко припекало августовское солнце, да и черный шелк платья вовсе не подходил для работы в поле. Марина теперь понимала, почему женщины на жатве подбирали юбки и подтыкали их вверх, обнажая ноги. Она бы сама сейчас с удовольствием сделала бы тоже самое. Представив себе эту картину, она не смогла сдержать смешка, что так и рвался из-за губ, а потом и вовсе рассмеялась в голос, представив лица своих столичных знакомых, коли они застали бы ее сейчас.

Марина еле срезала последние колосья, что передавала той юной крестьянке, показавшей ей, как управляться с серпом, так ее распирал смех. Впервые за последнее время у нее на душе стало спокойно и отрадно, и она не сдерживала своих эмоций.

Она вместе с остальными радовалась ныне этому последнему сжатому снопу, хлопая в ладони и смеясь. А после подержала оставшуюся прядь пшеницы, пока все та же крестьянка плела косу, сама обвязала эту пшеничную косу лентой. Потом ей передали ломоть хлеба и маленький мешочек соли, и она опустилась на колени, чтобы подложить под косу эти дары, прижала косу плотно к земле руками, чувствуя сквозь легкую ткань перчаток покалывание колоса.

Закончив обряд, Марина протянула руку в сторону управляющего, намекая, чтобы он помог ей подняться. Мужская ладонь обхватила ее за локоть и легко подняла ее на ноги.

— Благодарю вас, Василий…, — она перевела глаза и увидела подле себя Сергея. Он стоял так близко к ней, что у нее вдруг вспотели ладони, и она поспешила вытереть их об юбку платья. Озадаченные крестьяне толпились позади него, переглядывались, переспрашивали друг друга, и она поспешила отпустить их в деревню.

— Ступайте в деревню, Ермило, — приказала Марина. Совсем уже другим тоном, не таким доброжелательным, как разговаривала с ними еще пару минут назад, и крестьяне вмиг стушевались, исчезла та атмосфера всеобщей радости, что буквально недавно царила на поле. Они постепенно стали расходиться, кланяясь Марине, офицеру, что так нежданно появился тут словно ниоткуда, и управляющему, явно недовольному всей этой суматохой.

Когда крестьяне удалились, а Василий Терентьевич по знаку Марины отошел поодаль, делая вид, что очень заинтересован скирдами пшеницы, что стояли в поле, она отвернулась от Сергея и медленно пошла по направлению к коляске, которая стояла на дороге.

— Тебя выпустили из крепости, — тихо проговорила она, стараясь унять сердце, что буквально выпрыгивало сейчас из груди.

— С большим трудом, — усмехнулся Сергей. — И я приехал поблагодарить тебя за твои хлопоты.

— О, совершенно не стоило, — деланно спокойным тоном проговорила Марина, пожимая плечами. — Ты ведь знаешь — a charge de revanche [565]. А я была перед тобой в долгу.

— Только не говори, что поехала к государю из долга, — раздраженно заметил Сергей, но Марина опять только пожала плечами в ответ. Они прошли почти до самой дороги, как вдруг она оступилась, угодив ногой в небольшую выемку, пошатнулась и едва не упала. Сергей успел подхватить ее за руку и удержал на месте. Это простое касание вдруг заставило кровь в ее жилах побежать быстрее, ее бросило в жар, захотелось вдруг прижаться к нему всем телом, прикоснуться губами его кожи, слегка соленой от пота.

— Тебе не стоило приезжать! — зло бросила Марина и вырвала руку из его пальцев так резко, что едва опять не упала, отшатнувшись от него. Предательство собственного тела настолько разозлило ее, что она с трудом переводила дыхание. О Господи, ее мужа только схоронили почти три месяца назад, а она едва сдерживает порыв, чтобы не броситься на шею к другому мужчине! — Надо было написать письмо, прислал бы почтой! Я просила тебя не приезжать ко мне более! К чему все это?

Он ничего не ответил. Только прошел к дороге, встал к ней спиной, крутя в руках фуражку. По его напряженной спине Марина поняла, что задела его, но пойди она на поводу у своего желания подойти сейчас к нему, положить руку на его плечо, все только усложнилось бы. Ей не стоило делать этого. Отныне он чужой для нее. Чужой супруг. Смог же он отпустить ее строить свою жизнь с Анатолем, должна тогда отпустить его и она. У них нет ныне иного будущего, как врозь — ни совесть, ни честь не позволят им соединиться. А кроме того, есть еще тяжелое «Faites ainsi! [566]», брошенное ей тогда на прощание в кабинете государя, что не стерлось из памяти.

Марина вдруг развернулась к полю и громко, совсем неподобающе для женщины, закричала:

— Василий Терентьевич! Allez! Allez! [567]

Сергей вздрогнул от этого неожиданного крика, в котором уже начали звучать истеричные нотки. Отчего так получалось — она весела и счастлива, но стоит появиться ему, как ее благостный настрой вмиг исчезает? Она выглядела такой радостной там, в поле, вреди этих крестьян. Он своим глазам не поверил, когда увидел, что она срезает колосья. Но ей это нравилось, судя по лицу, а значит, так и должно быть.

— Allez! Allez! [568]— снова закричала Марина, подгоняя своими криками спешащего к коляске управляющего. Он смотрел на Сергея так, будто он убивал его хозяйку, оттого она так истерично кричала ныне.