В тебе моя жизнь... - Струк Марина - Страница 244

Марина стала вывозить каждое утро Леночку в парк, чтобы хотя бы на эти часы почувствовать себя в деревне. Она не хотела возвращаться в город, но Анатоль сумел настоять на своем, обещая, что непременно увезет их обратно в деревню в конце мая или вообще выправит бумаги и увезет заграницу. Потому только эта зелень, едва раскрывшаяся на ветвях парковых деревьев, поднимала ей настроение. Она предлагала Катиш присоединиться к ней на прогулках, но та выехала только несколько раз, а после отказалась, утверждая, что неугомонная Элен не способствует тихому променаду, к которому Катиш привыкла.

Подозрительная, влекомая своим странным внутренним беспокойством, Марина приказала домашним слугам незаметно следить за Катиш, и те исправно делали ей доклады, что барышня редко выезжает без сопровождения, исключительно в церковь вместе со своей горничной. Да и то теперь она совершила подобные поездки только пару раз по возвращении в столицу и более не покидала дома, предпочитая проводить время в саду или в гостиной.

Марина хотела, чтобы Катиш посещала театр в сопровождении графини Строгановой и ее сына, но Катиш вдруг заявила, что намерена соблюдать срок траура до конца и желает его носить столь долго, как это будет делать Марина.

— К чему вам это? — щурила глаза Марина. Поведение золовки настораживало ее, беспокоило. Она прекрасно помнила и о переписке, что так бурно велась с Покрова, и о стремлении Катиш во что бы ни стало заполучить фон Шеля в супруги.

— Разве это не благочестиво? Ведь покойный младенчик был мне родней, — грустно вздыхала Катиш, и Анатоль спешил погладить ее по руке в знак ободрения. Марина же видела эту фальшивую игру насквозь и не могла не задаваться вопросом, что происходит ныне за спиной у ее супруга. Она попыталась было разузнать, в городе ли барон и не отлучался ли куда. Фон Шель был в городе и исправно нес службу и выезжал в свет, и подобное охлаждение между золовкой и кавалергардом только порадовало Марину. Видно, у них произошла какая-то размолвка, невольно радовалась она, а значит, грозовая туча, что недавно висела над их домом, миновала.

Нельзя было сказать, что Марина, наладив свой тихий семейный лад, никогда более не вспоминала князя Загорского, не воскресала в памяти благостные для нее моменты. Но это произошло всего в паре случаев, остальные порывы сердца вернуться в прошлое разум гасил на корню.

Первый раз это произошло еще в Завидово, когда Игнат передал хозяйке шкатулку, что нашел в вещах покойной Агнешки, и ключ, который сняли с ее шеи перед тем, как положить покойницу в гроб.

— Сама так велела, — коротко сказал дворецкий, отдавая Марине тайное сокровище нянечки, что та бережно укрывала от посторонних глаз.

На следующий день только Марина сумела открыть эту заветную шкатулку с памятными для нее вещицами, когда Анатоль выехал проверить поля и должен был вернуться только к обеду.

Ее маленькие сокровища. Пачка писем, уже пожелтевшая немного за давностью лет, перевязанная тонкой лентой, засушенные маленькие цвета, некогда бывшие белыми, серебряное венчальное колечко и пара зарисовок — картины Кавказа и портрет.

Сергей на склоне гор Кавказа. Еще нет маленьких морщинок около глаз, нет горьких складок у рта и нет этого страшного шрама. Еще полон надежд на счастливое и безмятежное будущее с той, кого несколько месяцев назад повел к алтарю. Открыто смотрит вдаль, не зная, как жестоко обойдется с ним судьба.

А эти письма… Марина зачем-то прочла все до единого, хоть каждое из них и отдавалось тупой болью в сердце. «Моя любовь, моя душа, мое сердце…», — словно долетало до нее из той жизни, когда молодой офицер кружил на цветущем лугу заливисто смеющуюся девушку в легком батистовом платье. Они думали, что у них впереди вся жизнь, а им было отмеряно судьбой только эти несколько дней.

Сперва Марина хотела сжечь все это — письма, сухие цветы, рисунки, но потом поняла, что не имеет права уничтожать следы былой любви. Она сказала когда-то Агнешке, что придет день, и если она решит открыть своей дочери правду, то эти сокровища из этой большой шкатулки с незатейливой резьбой несомненно ей пригодятся в этот момент. И она убрала эту шкатулку глубоко в гардеробную, за многочисленные шляпные коробки, чтобы у нее не возникло соблазна снова открыть ее крышку и погрузиться в прошлое.

Второй раз Маринино сердце забилось чаще, а во рту стало так горько, что захотелось плакать, когда она, выходя из Гостиного двора, заметила открытую коляску, в которой сидела пара: офицер, глубоко погруженный в свои мысли, и статная женщина в легком платье и шляпке с пышными страусиными перьями, выкрашенными в нежно-голубой цвет. Варенька мило и несмело улыбалась встречным знакомым, Сергей же, казалось, не замечает никого вокруг, напустив на себя холодно-презрительный вид, что был его неизменным спутником в последнее время.

Да, он никак не мог заметить Марину, но она вдруг отшатнулась назад, под своды Гостиного двора, лишь бы не быть узнанной этой парочкой в проезжающей мимо коляске. Она наступила при этом на подол своей горничной, что шла чуть позади нее, и если бы ее не поддержала рука лакея, что нес покупки, Марина непременно упала бы тут, на глазах у посетителей торговых рядов. Может быть, то, что едва не оконфузилась при многочисленных знакомых, заставляло ее сердце сейчас так колотиться в груди, а ладони дрожать мелкой дрожью. Но почему вдруг так резко захотелось плакать?

Я ведь забыла, шептали губы Марины, пока она возвращалась домой из Гостиного двора, я забыла, и более мне нет никакого дела до князя Загорского и его супруги. Но почему тогда она отказалась нанести вместе с Анатолем визит молодоженам по возвращении из Завидова? И почему ее так страшит срок окончания траура, когда ей волей-неволей придется возвращаться в светское общество?

Но Марина предпочла не думать об этом, полностью сосредоточившись на своем маленьком мирке, ограниченном ее семейным кругом. Когда время минет, то и будет думать о тех сложностях, что ей предстоят.

Нынче же она будет наслаждаться громким смехом дочери и мужа, когда они играют в лошадки или в лапту в саду особняка, теми вечерами, что они проводили вместе с Анатолем и Катиш в салоне за игрой в вист. Катиш научила ее мухлевать (и откуда только у девицы из пансиона такие способности?), и они на пару обыгрывали Анатоля, заставляя выполнять свои желания, ведь именно они стояли на кону. Когда же их жульничество открылось, Анатоль сумел наказать их достойно: поймал своих женщин и защекотал до тех пор, пока они не взмолились о пощаде. Молила только Марина — Катиш сумела вовремя убежать из салона, а потому наказание получила в двойном размере только жена Анатоля.

Тихие семейные дни, где они теперь, вздохнула Марина, снова взглянув на циферблат часов, что стояли на каминной полке. Совсем недавно пробило десять, скоро на город опустится ночь. Вот так и в ее жизни, вдруг подумалось ей, после ясного волшебного дня вдруг опустилась непроглядная темнота, и кажется, что утро не вернется более.

Все началось неожиданно, в это прекрасное солнечное майское утро, когда вся семья по обычаю собралась за столом на завтрак, кроме Элен — та ела вместе с бонной в детской. Таков был негласный порядок — в деревне девочка могла сидеть за столом наравне с взрослыми, но в городе Анатоль этого допустить никак не мог.

Трапеза уже подходила к концу, как вдруг в столовую вошел дворецкий и сообщил, что барина желает видеть офицер, и он не знает, что делать, ведь этот офицер… он…

Анатоль сначала не понял, почему так мнется дворецкий, а когда понял, побледнел, как полотно, и устремил взгляд на сестру, что принялась усердно пить чай маленькими глотками, не отводя взгляда от чашки. Марина насторожилась, заметив накалившуюся обстановку за столом, и поспешила спросить у растерянного дворецкого:

— А господин офицер не сказал, по какому вопросу он желает поговорить с барином?

— Сказал, по сугубо личному. Что барину лучше принять его, — ответил дворецкий, почти трясясь от волнения. Он видел, как яростно Анатоль сжимает и разжимает столовый нож в ладони, как дергается веко его правого глаза.