В тебе моя жизнь... - Струк Марина - Страница 227

— … «Я убью тебя, клянусь тебе!», — прошептала потрясенная Марина. Эти слова вдруг столь ясно всплыли в ее памяти, словно она услышала их недавно совсем, а не несколько недель назад. Таня взглянула на нее удивленно.

— Откуда вам известно, барыня? — и когда Марина сделала нетерпеливый жест, мол, продолжай, не медли, последовала ее требованию. — Барин аж застыл при этих словах, глядя на князя. А потом уже и граф Арсеньев потребовал, чтобы князя отпустили. Уж как он припустился на барина! Тот сразу же подал знак, и князя освободили. Знахарка же быстро юркнула между лакеями, пока все были заняты, в вашу спальню. Никто даже и оглянуться не успел. Что дальше было, я не ведаю. Она позвала к себе в помощь, я и пошла. Знаю только, что князь приезжал в дом еще пару раз. Его барин принимал у себя в кабинете. Тихо там было. Вестимо, на мировую пошли.

Марина весь день обдумывала то, что услышала. Ее сердце так и норовило выпрыгнуть из груди, едва она начинала вспоминать слова горничной, на что Сергей был готов пойти, чтобы спасти ей жизнь. На несколько часов от нее отступили все терзания и сердечная боль, забылась потеря, что случилась в ее жизни. Маленькая радость несмело захватила ее сущность, ведь она так молила еще несколько месяцев назад о небольшом знаке, что она по-прежнему любима. Такая малость, но так оживила ее нынче, вернула румянец на щеки и блеск глазам. Ее большое горе пусть на день, но забылось, уступая место этому волнению, что охватило ее, будто институтку.

А потом в голове всплыли слова Зорчихи про клятвы, что должен был принести ее спаситель. Какие еще обеты имела в виду шептунья, кроме тех заветных, что Сергей намеревался принести своей невесте. И что она сказала про них? Неугодны они Господу, неугодны…

Марина не стала долго раздумывать, а села к бюро и быстро написала короткую записку, что завтра утром будет совершать прогулку в парке и будет рада, что князь Загорский составит ей компанию. Она сама толком не могла объяснить, зачем ей надо увидеться с ним, знала лишь одно — слова Зорчихи были лишь предлогом, не ради них она так стремилась к встрече с Сергеем вне стен особняка на Фонтанке. Он был для нее словно солнце для цветка — не видя его долго, она чахла. Марина помнила, как на время притупилась боль, когда прошлой осенью она потеряла Агнешку, и надеялась, что пусть даже короткая встреча с Сергеем поможет ей справиться и с очередной потерей.

Но ночью Марину снова настигли кошмары, что стали приходить к ней вот уже почти две седмицы. Из ночи в ночь она снова и снова поднималась по небольшой лестнице в коридоре для слуг и снова сталкивалась с неким человеком. У него была черная дыра вместо лица — не было ни носа, ни глаз, ни рта. Просто темное пятно. Это вызывало в Марине панический ужас, она хотела бежать прочь от этого человека, что начинал тянуть к ней руки, стремясь поймать ее, удержать подле себя. И она снова и снова делала этот страшный шаг назад в пустоту и с диким криком падала вниз, не в силах удержать равновесие.

Зачем? Зачем ты посылаешь мне эти сны, Господи? Марина тихо плакала, стоя на коленях перед образами. Зачем снова возвращаешь в тот злополучный день? Почему не позволяешь забыть? Быть может, ты даешь мне знак, что мне нужно ехать на могилу своего сына, на погребении которого я так и не смогла присутствовать? Или ты даешь понять, что я должна вспомнить, зачем оказалась на той лестнице?

От этих бесконечных вопросов у Марины разыгралась мигрень, и даже записка от князя Загорского, что сообщала о том, что для князя будет честью составить Марине компанию на прогулке в парке после полудня, не смогла вернуть ей благостного настроения. А собственное отражение в зеркале — в черном креповом платье, в шляпке с траурной вуалью — заставляло ее душу замирать от какого-то странного предчувствия. О Господи, прошу тебя, да минет меня твой гнев! Разве мало я перенесла, — помимо воли взмолилась она.

Марина была рассеянна, выезжая со двора особняка, но все же краем глаза заметила, как быстро юркнул в закрывающиеся за ее санями ворота мальчик в рваном тулупе и картузе с ломанным козырьком. Она тронула за плечо кучера, призывая его остановиться, а дворника, убиравшего снег перед домом, послала вызнать, куда и к кому побежал посланец. Спустя некоторое время тот вернулся, ведя за ухо мальчишку.

— Вот, барыня, малец ентот. Не успел я заметить, до кого он приходил — уж больно шустрый, — он тряхнул мальчика, тут же взвывшего от боли. — Говори, барине, окаянный, до кого в ентот дом ходил. Говори! Не то ухо оторву!

— Подожди, Ульян, не надо так жестко. Отпусти мальчика, ему же больно, — попросила Марина, и дворник подчинился — схватился не за ухо пойманного, а за шиворот тулупа. Он-то таких отлично знал: чуть раззеваешься — сразу же в спину снежком получишь, а потом никого не догонишь, только осмеян будешь! Марина же тем временем обратилась к мальчику, уже пустившего слезы, что оставляли тонкие дорожки на этом худом, запачканном лице. — Не бойся, мальчик, никто тебе не причинит вреда. Я просто хочу знать, к кому ты ходил в этот дом и что отнес. Записку, ведь отнес, правда? Скажи мне, и я отблагодарю тебя.

Она кивнула Тане, сидевшей рядом в санях, и та полезла за кошелем, что носила под своим салопом, ближе к телу, чтобы не украли ненароком. Девушка до сих пор, спустя почти год, что провела подле барыни в городе, очень боялась лихих людей, которыми ее в детстве пугала матушка.

— Вот, мальчик, возьми пятак, — Марина протянула ребенку пятачок серебром. — Скажи мне, ты ведь от своего барина ходишь? Кто он? Как его имя?

— Не барин он мне вовсе, — вдруг проговорил мальчик, аккуратно взяв из рук Марины пятак и тут же молниеносно спрятав его в недрах своей одежи. — Живет он в мезонине квартирного дома моей хозяйки. Я ему дрова ношу да сапоги его чищу. А за то, что сюда письмеца таскаю, алтын дает каждую неделю [477]. Имя у него не нашенское, немецкое, хотя сам он русский, вестимо — фон Шель, имечко егойное.

— А давно ли ты ходишь сюда? — спросила Марина и тут же недовольно поморщилась, заметив, как сильно тряхнул его дворник, желая выслужиться перед барыней. — Давно письма передаешь?

— Так с Покрова, барыня. С самого Покрова, — ответил мальчик.

— И что, ответ-то получаешь? Или с пустыми руками уходишь? — встревожено спросила Марина, а ее маленький собеседник вместо ответа достал из-за пазухи белый конверт. Она даже на расстоянии узнала почерк своей золовки и ужаснулась — Боже мой, с самого Покрова, под носом у Марины и Анатоля Катиш вела совершенно непристойную переписку с этим фон Шелем! Да, к Марине тоже писали в свое время, но отвечать на эти записки считалось верхом неприличия и грозило самыми страшными последствиями для неразумной девицы, потому она и не писала ответных писем. Тут же было все иначе.

Она сначала хотела приказать мальчику передавать отныне эти письма ее горничной, Тане, но тут же осекла себя — как низко упасть она не желала, опуститься до чтения чужой переписки. Марина прекратит ее другими методами, уж найти способ не составить труда. Потому она сделала знак мальчику, чтобы он спрятал письмо обратно, а дворнику велела отпустить мальца.

— Никому и слова не говори, что я разговаривала с тобой, слышишь? Утаишь от барина этого, что попался, еще пятак получишь, — Марина откинулась на подушки сидения, пряча замерзшие на легком январском морозе руки в муфту. — Таня, Ульяну дай тоже пятак.

— Благодарствую, барыня, — снял шапку и поклонился дворник. — За здравие ваше, барыня, выпью, чтоб не хворали больш.

— Спасибо, Ульян, и ты не хворай. Ну же! Трогай!

По знаку барыни сани тронулись вдоль набережной к Летнему парку, где у нее была назначена встреча. Таня то и дело вертела головой, с любопытством рассматривая все, что ей встречалось на пути: дома, экипажи и сани, дрожки с извозчиками в кожухах, офицеры верхом, многочисленные прохожие, спешащие куда-то в этот пригожий зимний день — бабы в накинутых на голову цветастых платках, дворянки, неспешно прогуливающиеся под руку с важными господами в смешных длинных шляпах, что совсем не прикрывали их красные от морозца уши, бонны и няньки, прогуливающие своих подопечных.