Последний холостяк - Крэн Бетина - Страница 88

– А кем вы доводитесь арестованному? Женой?

– Нет, подругой, – покраснев, ответила она.

– Все ясно. – Полицейский усмехнулся и сказал Паддингтону и адвокату, что они двое могут пройти вместе с ним. – А вам, мадам, придется подождать вон там. – Он указал Антонии на стулья в дальнем конце комнаты. – Женщины к заключенным не допускаются, за исключением их жен. Инструкция, не обессудьте! – Полицейский кивнул ее спутникам и повел их куда-то по коридору.

Антония готова была провалиться сквозь землю от стыда и негодования, но молча проглотила эту горькую пилюлю. Что за дурацкие правила? Почему даже в тюрьме права женщин ущемляются? Отчего у жен их больше, чем у любовниц? Разве не бывает, что последние значат для мужчин больше, чем их законные жены? Выходит, спать с мужчиной, пока тот на свободе, любовница может, а проведать его в тюрьме – нет? Антония битый час спорила сама с собой, но так и не нашла никакой логики в таком распорядке.

Появившиеся наконец Паддингтон и Херриот выглядели раздраженными и подавленными. Ничего не объяснив Антонии, они увлекли ее к выходу. На вопрос о здоровье графа Паддингтон ответил, что дорогой племянник выглядит бодрым, хотя его и содержат в кандалах.

– Какой позор – надеть железные оковы на аристократа! – негодовал адвокат Херриот. – Вот увидите, какой грандиозный скандал разразится в парламенте, когда там об этом узнают. Его не хотят отпускать вплоть до предварительного слушания дела. Я пригласил для его защиты барристера Кингстона Грея, одного из лучших юристов империи. Уж он-то сумеет доказать невиновность сэра Ландона. Но сначала нужно сделать все возможное для скорейшего освобождения графа под залог.

Уже в карете, по дороге домой, навещавшие графа джентльмены вспомнили, что он просил их передать Антонии привет и рассказать ей, в чем его обвиняют. Антония была потрясена, узнав, что Ремингтону ставят в вину разрушение им семейного союза пятерых его приятелей, а также распространение аморальных и бунтарских идей среди населения с целью опорочить священный институт брака и другие главные нравственные ценности Великобритании.

– Какое чудовищное мракобесие, – только и смогла промолвить она, ошеломленная до полуобморочного состояния.

– Обвинение составлено столь искусно, – заметил адвокат, – что не потребует особых доказательств. Достаточно лишь предъявить судье копии его статей и выступлений в палате лордов. Что же до другой части обвинения, то в его основу лягут показания свидетелей.

– Неужели ее величество королева Виктория допустит, чтобы знатного аристократа засудили на основании лживых публикаций в бульварной газетенке? – спросила Антония. – А к раздорам в семьях своих знакомых он вообще не имеет отношения! Бред какой-то…

– К сожалению, бедняга Ремингтон чем-то насолил ее величеству… – наморщив лоб, произнес Паддингтон. – Она не переносит разговоров об эмансипации женщин и не терпит рассуждений об их участии в бизнесе или какой-либо профессиональной деятельности. Вся эта бессмысленная шумиха вокруг его имени в прессе переполнила чашу ее терпения.

– Следует ли из этого, что брошенные своими женами мужья будут вынуждены свидетельствовать под присягой против Ремингтона в суде? – спросила Антония у адвоката, вновь приходя в жуткое волнение.

– Да, – невозмутимо подтвердил тот, заглянув в свои бумаги.

– И с этим ничего нельзя поделать?

– Нет! – констатировал адвокат и спрятал бумаги в портфель.

– И что же с ним станет, если его признают виновным?

– Посадят отбывать срок в тюрьму, возможно, до конца его дней.

От ужаса Антония онемела. Разлука с Ремингтоном означала крушение всех ее надежд. Ну почему ей не хватило духу признаться ему в любви? Ведь другой возможности произнести эти главные слова ей может и не представиться.

Она погрузилась в молчание. Дома ее тоже ждала тревожная, пронизанная скверными предчувствиями тишина. Еще никогда Антония не чувствовала себя такой беспомощной. Мысль о любимом мужчине, томящемся в тюрьме, угнетала ее и сводила с ума. Он ожидал от нее помощи, она же помочь ему ничем не могла, только корила себя за то, что не приняла тогда его предложения. Теперь выручать из беды требовалось уже не ее, а графа, и одной лишь клятвы в супружеской верности для этого было недостаточно.

После легкого ужина Антония пошла в комнату для прислуги, расположенную напротив кухни, чтобы поговорить с подругами. Но возле двери она замерла, услышав, как Гертруда говорит:

– Надеюсь, что леди Антония придумает, как помочь его сиятельству! Меня мучит совесть. И угораздило же меня заговорить с этим мерзавцем Фитчем!

– Не кори себя, – утешила ее Элинор. – Откуда же тебе было знать, что он предатель и негодяй!

Антония решила, что самое время вмешаться в их разговор, и спросила, войдя в комнату:

– О чем это вы здесь шепчетесь? Ты разговаривала с Рупертом Фитчем? – Она пристально взглянула в бегающие глаза кухарки.

– Я не хотела причинить вам зла, миледи! – воскликнула Гертруда, виновато потупившись. – Он заморочил мне голову анекдотами и смешными историями, притворился, что ухаживает за мной. А я-то, глупая, и развесила уши… Сама не знаю, с чего это вдруг я с ним разоткровенничалась…

Антонии стало жаль бесхитростную кухарку, она обняла ее за плечи и успокоила: – Не горюй, Гертруда, виноват во всем этот аспид Фитч.

– Надо его наказать! – в сердцах воскликнула Поллианна.

– Верно, – поддержала ее Молли. – Пора намять ему бока.

– Я не успокоюсь, пока не увижу, как этот гнусный червяк корчится, вымаливая пощаду! – воскликнула Гертруда.

Все заговорили разом, и Антония внезапно ощутила прилив свежих сил. Период колебаний и сомнений миновал, настало время для решительных действий. Она вновь обрела веру в себя.

Приехавшая на следующий день к ней тетушка Гермиона помогла Антонии подготовить корзиночку со снедью для Ремингтона, которую взялись ему передать Паддингтон и Херриот, отправлявшиеся в Скотланд-Ярд хлопотать о его освобождении. Не успел их экипаж отъехать от дома и на сотню ярдов, как нагрянули Картер Вулворт и Альберт Эверстон. Вид у обоих был встревоженный. Вулворт сказал:

– Мы прочли в газетах, что нас включили в число свидетелей обвинения, которым предстоит выступить в суде против графа Ландона. В статьях утверждается, что мы якобы пали жертвами его низких, аморальных козней. Вам об этом известно?

– Разумеется! Я читаю газеты, – с досадой ответила Антония, ожидавшая вовсе не этих опостылевших ей недотеп, а доставщика льда или мальчишек, забиравших из кухни пищевые отходы.

– Журналисты выдумали, будто бы Ремингтон разрушил наши семьи! – воскликнул Эверстон. – Теперь наши личные неурядицы станут известны всему городу. Какой стыд и срам!

– Скандал в свете – это только цветочки, – язвительно добавила Антония. – Гораздо хуже то, что прокурор принудит вас дать под присягой показания в поддержку обвинения. Процесс будет открытым, вам никогда неудастся замолить свои грехи, если вы смалодушничаете и оклевещете своего друга.

– Но я не желаю клясться на Библии! – жалобно проскулил Эверстон. – Они не имеют права подвергать меня публичному допросу! Я не хочу становиться посмешищем для всего Лондона!

– Если нас заставят выступить в качестве свидетелей, – задумчиво произнес Вулворт, – нам придется чистосердечно рассказать во всеуслышание обо всех наших семейных проблемах. Боже! Это конец. Что же делать? – Он с мольбой взглянул на Антонию, ожидая от нее совета.

– Вы забыли о другом существенном последствии своих выступлений на этом судилище, любезные господа, – подлила она масла в огонь. – От вас отвернутся все честные люди. И вам еще долго придется прозябать в одиночестве, без своих дорогих жен.

– Нет, я не перенесу этого! – простонал Эверстон. – Вы не посмеете удерживать их здесь!

– А ей и не придется этого делать, – раздался с лестницы голос Элизабет. Рядом с ней стояла Маргарет. – Попробуйте только оговорить невинного графа Карра! Тогда вам многие годы предстоит вкушать все прелести холостяцкой жизни.