Последний холостяк - Крэн Бетина - Страница 78

– Какое все это имеет значение, когда Клео умирает! – выпалила Элинор и расплакалась.

Ремингтону показалось, что ему двинули кувалдой в солнечное сплетение. С трудом отдышавшись, он спросил:

– Что с ней стряслось?

– Врач сказал, что ее хватил удар. Произошло это сразу же после вашего отъезда. Леди Антония всю ночь не смыкала глаз, сидела у ее кровати… – Элинор снова затряслась в рыданиях.

Ремингтон прошел мимо нее в прихожую. Элинор побежала за ним, чтобы сопроводить его в спальню больной. В коридоре им встретились Молли, Мод, Пруденс и Поллианна, вид у всех был убитый. В спальне бывшей актрисы граф увидел склонившуюся над ее кроватью хозяйку дома, она протирала влажным тампоном бледное лицо старушки. Сердце Ремингтона сжалось от жалости к ней, такой измученной, слабой и беспомощной.

Заслышав чьи-то шаги, Антония с трудом распрямилась, превозмогая боль в пояснице, обернулась и замерла, узнав графа. Он тихо сказал:

– Антония! Я не мог не прийти…

Она была в том же платье, что и вчера, и выглядела измученной. Придя в себя, она сдавленно спросила:

– Что тебе надо? – Ей не нравилось, что перед ней действительно он, а не видение, рожденное в ее воспаленном мозгу в результате переутомления, еще минуту назад она мечтала вновь с ним встретиться, дотронуться до него и зарядиться его неиссякаемой энергией. Он спросил:

– Ну как она? – И, не дожидаясь ответа, подошел к кровати и встал рядом с Антонией.

– Она так и не приходила в сознание, – прошептала Антония.

Близость Ремингтона оказала на нее целебное воздействие: ей сразу стало легче дышать, ее организм, ослабленный бессонницей и переживаниями, начал быстро насыщаться живительной силой. Странно было только то, что под пристальным взглядом Ремингтона у нее возникла дрожь в коленях…

– Как ты себя чувствуешь? – участливо спросил он. – Тебе удалось хоть немного вздремнуть? Ты что-нибудь ела?

Антония смущенно потупилась, он обнял ее за талию, и она затрепетала. Ей захотелось прижаться к нему всем телом и положить голову ему на грудь.

Он промолвил, поглаживая ее ладонью по спине:

– Почему бы тебе не прилечь и не вздремнуть? Она непроизвольно закрыла глаза и прошептала:

– Я должна быть рядом с ней.

– Вместо тебя здесь останусь я, – сказал Ремингтон. – Или мы подежурим возле нее вдвоем?

Граф пробыл у постели больной до позднего вечера. Он помогал Антонии умывать Клео и поил ее водой. А когда совсем стемнело, усадил Антонию в кресло и, накрыв ее своим сюртуком, присел на край кровати и стал согревать холодные пальцы больной своими горячими руками.

Сквозь дрему Антония смутно слышала, как он разговаривает со старушкой, игнорируя ее глухоту и обморочное состояние: рассказывает ей о новых постановках в лондонских театрах, обещает сводить ее после выздоровления в оперу, напоминает ей, что ее ждет множество важных дел, журит за притворство и просит ее прекратить строить из себя умирающую и дать леди Антонии немного отдохнуть.

Слезы умиления покатились при этих словах по щекам Антонии. Ремингтон заметил их и, присев на подлокотник, обнял ее за плечи и стал утешать. Она уронила голову ему на грудь и разрыдалась. Он обнял ее крепче и погладил теплой рукой по голове. Антония прошептала:

– Я боюсь ее потерять… Мне страшно даже думать об этом!

– Я тебя понимаю, – сказал он, ощущая подлинную жалость к умирающей актрисе, которая могла бы стать его матерью, и со страхом думая о том, что на ее месте мог бы лежать сейчас его любимый дядюшка Паддингтон.

– Все обойдется, она поправится, я тебе обещаю, – шепнул он Антонии.

Она подняла голову и снисходительно улыбнулась, как бы говоря, что не в его власти решать чью-то судьбу. Глаза и нос Антонии покраснели от слез, губы распухли, как у маленькой девочки. Ремингтон ощутил в груди сильнейшую боль, которая вылилась в желание успокоить и утешить это милое, нежное и слабое создание; защитить и уберечь эту женщину от всех невзгод, разделить с ней все собственные чувства, слиться с ней в единое целое и совместно строить будущее.

Он стиснул ее голову ладонями и поцеловал в губы. Волшебные ощущения пронизали его с головы до пят, вытеснив из груди тревожную пустоту и смягчив тоску и горечь.

Антония слегка раскрыла рот и стала с жадностью упиваться этим поцелуем, всасывая его тепло и жизненную силу, наполняясь энергией и вожделением. Ее неуверенность и страх быстро растаяли, сменившись нежностью и радостью. Обвив руками его плечи, Антония ослабила узел галстука и просунула пальцы под сорочку. Его тело на ощупь было мускулистым и гладким, она расстегнула несколько пуговиц и стала целовать его волосатую грудь, тяжело дыша от страсти.

Но оба они отдавали себе отчет в том, что сейчас нельзя переступать границу благоразумия, а потому уняли пыл и, разжав объятия, начали тихо беседовать.

– Клео на днях сказала мне со свойственной одной лишь ей убедительностью и мудростью, что нельзя откладывать осуществление своих заветных желаний на будущее, поскольку все люди смертны. И теперь я понимаю, что она права! – промолвила Антония и заплакала. – Вот я, к примеру, ни разу еще не танцевала вальс…

– Говори, Антония, расскажи мне что-нибудь еще об этой удивительной женщине, – тихо произнес Ремингтон, глядя на спящую старушку.

Антония склонила голову ему на плечо и начала рассказывать, как она познакомилась с Клео и привела ее к себе, как складывались отношения старой дамы с Хоскинсом и другими обитателями этого дома, с соседями и рабочими, делавшими здесь ремонт. И постепенно ноющая боль исчезла из сердца Антонии.

Прошел час, потом другой, они поочередно проверяли состояние Клео, поили ее водой, держали ее за руку. Граф улыбался и убеждал Антонию, что Клео обязательно поправится, и в конце концов Антония успокоилась и уснула.

Проснувшись среди ночи, она увидела поразительную картину: Ремингтон сидел на кровати больной, прислонившись к высокой спинке, а Клео покоилась на его коленях. Он убаюкивал ее, обняв за плечи, как однажды уже делал это в кабинете, что-то мурлыкая и закрыв глаза. Антония улыбнулась, поняв, что так он пытается вселить в умирающую жизненную энергию и веру в исцеление, и от умиления расплакалась.

Именно в этот чудесный миг Антония с пронзительной ясностью поняла, что она безумно, безвозвратно влюблена в мужчину по имени Ремингтон Карр. И что этот эпизод в спальне навсегда запечатлеется в ее памяти, вытеснив все неприятные воспоминания, потому что еще никогда не испытывала она такой нежности, любви и гордости, какую ощущала, глядя на графа Ландона. И ей пришло в голову, что она влюбилась в него, когда в первый раз увидела Клео сидящей у него на коленях в окружении милых ее сердцу фарфоровых статуэток и погруженную в мир согревающих ее душу воспоминаний.

Антония встала и, подойдя к Ремингтону, села на кровати рядом сними стала гладить ладонью лицо старушки.

– Мне кажется, ты угадал ее желание, – произнесла при этом она. – Ведь ей всегда нравились симпатичные мужчины. А человек по имени Ремингтон Карр – самый импозантный и симпатичный из всех мужчин, которых я знала.

– Неужели? – Граф удивленно вскинул бровь и ослепительно улыбнулся. – Приятно это слышать.

Они посидели молча еще некоторое время, успокаиваясь и свыкаясь с мыслью, что преодолели важный рубеж в своих отношениях.

За окнами забрезжил рассвет. В спальню на цыпочках прокралась Элинор и застыла, смущенная странной картиной, представшей ее взору. Заметив ее, Антония приложила палец к губам и соскользнула с кровати. Ремингтон уложил больную в постель и накрыл ее одеялом. Губы Клео дрогнули, граф встал возле нее на колени и взволнованно спросил:

– Вы слышите меня, Клео? Скажите что-нибудь!

Антония и Элинор подбежали к кровати и, затаив дыхание, стали вглядываться в лицо больной. Веки старушки задрожали, губы растянулись в слабой улыбке, она чуть слышно промолвила:

– Иди ко мне, шалунишка Фокс! Мне холодно…