Последний холостяк - Крэн Бетина - Страница 72

Затаившаяся в дверях хозяйка дома была наконец-то замечена Элинор.

– Антония! У нас пополнение! Взгляни, кто к нам пришел!

Антония изобразила натянутую улыбку. Утром к ней нагрянула еще одна ее бывшая подопечная – хрупкая Дафна Элдерстон, супруга лорда Ричарда Серла, вместе со своим багажом. Ничего нового Антония от нее, разумеется, не услышала: все те же обычные жалобы на самодура мужа, устраивающего скандалы по любому поводу и обращающегося с женой как с вещью. Разумеется, обе беглянки были радушно приняты ею и обласканы.

Во время ужина за столом было немного тесновато, непривычно шумно и очень оживленно. Новенькие то истерически хохотали, то рыдали, старожилы приюта пытались их утешить. После ужина пожилые дамы остались в столовой, а те, что помоложе, поднялись в малую гостиную, чтобы обменяться впечатлениями о супружеском опыте, поплакаться друг у друга на груди и обсудить планы на будущее.

Раздумывая о печальном исходе своих благонамеренных начинаний, Антония пришла к выводу, что ни один из устроенных ею тринадцати браков не стал счастливым. Семейная жизнь превратилась для всех ее протеже в сущий ад. Мужья обращались с законными женами как с капризными девчонками либо служанками, не позволяли им и рта раскрыть лишний раз, унижали и всячески оскорбляли их, отказывали им даже в мелочах или вообще не замечали.

Покойный супруг Антонии сэр Джеффри на фоне этих сатрапов и самодуров выглядел сущим ангелом. Он всегда был добр к ней, щедр, благороден и честен. Правда, еще он был и на много лет ее старше. Быть может, именно это горьковатое воспоминание и заставило, Антонию обратить взор на свою постель, где однажды она металась и извивалась в объятиях Ремингтона. Любопытно, подумалось ей, будет ли он столь же пылок и страстен, став ее супругом? Не переменит ли своего отношения к ней уже после первой же брачной ночи? Не превратится ли в бездушного эгоиста и домашнего тирана?

Для подобных опасений у нее пока еще не имелось веских оснований. Со своими близкими друзьями и подчиненными Ремингтон был предупредителен, вежлив и щедр. Однако в большинстве своем близкие ему люди были мужчинами. С женщинами же граф порой был подчеркнуто холоден и надменен, особенно если они слишком многого требовали от него. Как он себя поведет в критической ситуации, от которой никто не гарантирован? Станет ли в трудный момент беспощадным диктатором или же утратит самоконтроль и будет действовать грубо и бесцеремонно? Не придется ли ей терпеть от него такое же хамство, какое он проявил в отношении Хиллари и Карлотты, содержанок отца, привыкших вести паразитирующий образ жизни и не желающих избавляться от дурных привычек? И главное, любит ли он детей? Впрочем, подумалось тотчас же ей, зачем забивать себе этим голову? День выдался трудным, поэтому лучше лечь, успокоиться и уснуть.

Она взяла со столика перчатки, вытряхнула из одной из них пуговицу на ладонь и, сжав пальцы в кулак, мысленно повторила сказанные ей в кебе Ремингтоном слова: «Доверься мне!» Как такое возможно после всего, что между ними произошло? И почему тем не менее ей так остро хочется ему поверить?

Обитательницы Пакстон-Хауса уже готовились лечь спать либо читали на сон грядущий, когда раздался громкий стук в парадную дверь. Дворецкий Хоскинс, уже дремавший в своей кровати, замешкался, и стук стал настолько громким, что переполошился весь дом. Перепуганные до смерти дамы в ночных рубахах или халатах сбегались в холл со всех сторон. Антония надела жакет и решительно пошла отпирать дверь.

Из своей каморки выскочил злой как черт Хоскинс и, размахивая канделябром, заковылял в прихожую, кляня незваного гостя. В ожидании леди Антонии он зажег свечи, поставил подсвечник на столик и, плюхнувшись в кресло, вытянул ноги в домашних шлепанцах. Спустившиеся с третьего этажа дамы застыли у лестницы, охваченные тревожными предчувствиями. Дождавшись хозяйки, дворецкий с кряхтеньем встал и наконец отпер входную дверь, сотрясавшуюся под мощными ударами.

В прихожую ввалились трое нетрезвых мужчин. Обескураженные светом свечей и взволнованным гомоном женских голосов, они утратили кураж и замерли в растерянности. Схватив подсвечник, Хоскинс воскликнул:

– Какого дьявола вы вламываетесь сюда ночью! Вот уж я сейчас вам задам, разбойники!

– Угомонитесь, Хоскинс – одернула его Антония, успевшая разглядеть в полумраке лица незваных гостей: это были хорошо ей знакомые господа Альберт Эверстон, Бэзил Трублуд и Бертран Ховард. Все трое едва держались на ногах и распространяли зловонные запахи перегара и несвежего белья.

– Где они? – с трудом ворочая языком, спросил Эверстон. – Где наши жены? Я хочу видеть свою законную супругу.

– Да! Мы знаем наверняка, что они скрываются здесь! – рыгнув, поддержал его Трублуд.

– Камилла, нам необходимо поговорить, покажись! – рявкнул Бертран Ховард, осмелев.

Требования распоясавшихся пьяных господ пробудили в груди хозяйки дома праведный гнев. Кулаки у нее сжались, лицо покраснело, глаза засверкали, как у разъяренного огнедышащего дракона. Она ринулась на бесцеремонных мужланов, готовая сполна отомстить им за все нанесенные ей оскорбления, и вскричала:

– Не смейте так нагло себя вести в этом доме! И не запугивайте моих домочадцев, я вам этого не позволю!

– Но мы только хотим забрать домой своих жен! – испуганно озираясь на приятелей, возразил Эверстон и на всякий случай попятился.

– Они должны жить вместе с мужьями, – промычал Трублуд. – Вы ведь сами их нам сосватали!

– Так верните же их нам немедленно! – взвизгнул Трублуд, отступая к двери.

– Вы утратили на них всякие права! – гневно выкрикнула Антония, вкладывая в каждое произнесенное слово кусочек своей души. – Ваши жены не желают общаться с вами! Не забывайте, что они свободные люди, а не бесправные рабыни. Вы не вправе распоряжаться их жизнями. Отныне лишь они сами станут хозяйками своих судеб. Они по горло сыты вашей жестокостью, спесью и капризностью. Теперь я искренне сожалею о том, что способствовала их браку с вами, джентльмены, и рада, что получила шанс исправить свою ошибку. Ступайте домой, господа, и считайте, что вам повезло. С этого дня вас уже не будут тяготить узы супружества. Хоскинс, выпроводите гостей за дверь!

– Я не потерплю такого обращения со мной! – завопил Бертран Ховард и попытался прошмыгнуть между дворецким и леди Пакстон к лестнице. – Камилла! Выйди ко мне!

Его приятели тоже начали звать своих жен, однако остальные вдовы стеной встали на их защиту. Одетые в белые ночные рубашки, с распущенными волосами, они производили пугающее впечатление. Сплотив ряды, они стали медленно, шаг за шагом оттеснять к выходу мужчин, и те дрогнули и попятились.

– Вам это с рук просто так не сойдет! – пригрозил Антонии Эверстон. – Закон на нашей стороне, жены должны спать с мужьями!

– Но есть высший суд! Бог все видит! Он покарает вас, негодяи. Он уже наказал вас. Вон отсюда! Справедливость восторжествует!

Испуганные джентльмены выбежали на улицу, и Хоскинс поспешил запереть дверь на замок.

Обитатели дома еще долго не могли успокоиться. Обсуждая ночное происшествие с Камиллой Ховард, Элис Трублуд торжествующе прошептала:

– Ну, что я тебе говорила? Они сами пришли умолять нас вернуться к ним!

Камилла самодовольно ухмыльнулась.

ЖЕНЩИНЫ ПРОТЕСТУЮТ ПРОТИВ САМОУПРАВСТВА ГРАФА!

Под таким заголовком на следующее утро в газете «Гафлингерс» был опубликован очередной репортаж журналиста, ставшего свидетелем демонстрации возле конторы Ремингтона. Не обошли вниманием этот инцидент и другие издания. Напечатанные в них статьи имели не менее интригующие шапки: «Граф подвергает прекрасный пол дискриминации», «Суфражистки протестуют против беззакония, чинимого графом», «Женщины требуют положить конец унизительному труду». Были и куда более резкие оценки случившегося скандала.

Просмотрев газеты, Антония вынуждена была признать, что не заметила в густой толпе женщин мужчин в клетчатых пиджаках и котелках кофейного цвета. Скрупулезно записав каждое произнесенное на митинге слово, они, однако, не удосужились уточнить, в каком контексте оно употреблялось. В каждом репортаже непременно цитировались такие хлесткие выражения, как «торговля живым товаром», «белые рабыни», «скотское удовлетворение похоти», «звериная жестокость», «насилие» и «принуждение».