Собрание сочинений [Том 1] - Кастанеда Карлос - Страница 325

Я рассказал о своем воспоминании Ла Горде. Она ответила, что понимает, что я имел в виду. Секунду мы были спокойны, а затем груз наших воспоминаний опасно повел нас в сторону печали и отчаяния. Мне пришлось удерживать необыкновенно сильный контроль за собой, чтобы, не заплакать. Ла Горда всхлипывала, прикрыв лицо рукой.

Через некоторое время, когда мы немного успокоились, Ла Горда уставилась мне в глаза. Я знал, о чем она думает. Это были те же вопросы, которые и меня донимали целыми сутками. Кто была женщина-нагваль? Где мы ее встретили? Какова ее роль? Знают ли о ней и остальные?

Я как раз хотел сформулировать свои вопросы, но Ла Горда опередила меня.

- Я действительно не знаю, - сказала она, поймав меня на том же вопросе. - Я рассчитывала, что ты скажешь мне все это. Не знаю, почему, но я чувствую, что ты можешь объяснить мне, что к чему.

Она рассчитывала на меня, а я - на нее. Мы рассмеялись над нелепостью нашего положения. Я попросил ее сообщить мне все, что она помнит о женщине-нагваль. Ла Горда сделала три или четыре попытки что-нибудь сказать, но никак не могла собраться с мыслями.

- Я в самом деле не знаю, с чего начать, - сказала она. - Знаю только, что люблю ее.

Я сказал, что испытываю такие же чувства. Неземная печаль охватывала меня, когда я думал о женщине-нагваль. Пока я говорил, тело мое начало содрогаться.

- Мы с тобой любили ее, - сказала Ла Горда. - Не знаю, почему я это говорю, но знаю, что она владела нами.

Я попросил ее объясниться, но она не могла определить, почему она так сказала. Я больше не мог уделять ей внимание, ибо ощутил пульсацию в солнечном сплетении. Начало формироваться смутное воспоминание о женщине-нагваль. Я попросил Ла Горду продолжать говорить, повторять одно и то же, даже если ей будет нечего сказать, но не замолкать. Звук ее голоса действовал на меня как проводник в иное измерение, в другой вид времени. Как будто кровь бежала по моим жилам под необычайным давлением. Я почувствовал покалывание со всех сторон, а затем возникло странное воспоминание плоти, я знал в своем теле, что женщина-нагваль была существом, делающим комплекс Нагваля цельным. Она принесла Нагвалю мир, полноту, чувство защищенности, освобожденности.

Я сказал Ла Горде, что у меня было такое откровение, будто женщина-нагваль была партнером Нагваля. Ла Горда взглянула на меня с изумлением. Она медленно покачала головой из стороны в сторону.

- Она никак не связана с Нагвалем Хуаном Матусом, болван, - сказала она чрезвычайно авторитетным тоном. - Она была для тебя. Вот почему мы оба принадлежим ей.

Мы с Ла Гордой уставились друг на друга. Я был уверен, что она непроизвольно высказывает мысли, которые рационально для нее ничего не значат.

- Что ты имеешь в виду, Ла Горда? - спросил я после длительного молчания.

- Она была твоим партнером, - ответила она. - Вдвоем вы составляли единую пару. А я была ее подопечной. И она доверила тебе однажды передать меня ей.

Я просил Ла Горду рассказать мне все, что она знает, но она, казалось, больше ничего не знала. Я чувствовал себя измотанным.

- Куда она делась? - внезапно спросила Ла Горда. - Я просто не могу себе представить. Она была с тобой, а не с Нагвалем. Она должна была бы быть сейчас с нами.

Потом с ней опять случился приступ неверия и страха. Она обвинила меня, что я скрываю женщину-нагваль в Лос-Анжелесе. Я пытался успокоить ее, и вдруг с удивлением обнаружил, что разговариваю с Ла Гордой как с ребенком. Она слушала меня с видимым вниманием, однако глаза ее были пустыми. Тогда мне стало ясно, что она использует звук моего голоса точно так же, как использовал я - как проводник. Я знал, что и она осознает это. Я продолжал говорить, пока не исчерпал все в пределах нашей темы. Тут что-то еще произошло, и я оказался наполовину прислушивающимся к звукам собственного голоса. Я говорил, обращаясь к Ла Горде, но без всякого волевого усилия с моей стороны.

Слова, которые, казалось, были запечатаны внутри меня, а теперь освободились, достигли небывалого уровня абсурдности. Я говорил и говорил, пока что-то не остановило меня. Я вспомнил, что дон Хуан говорил мне и женщине-нагваль на скамейке в Оахаке об особом человеческом существе, чья сущность объединяет для него все, на что он только мог рассчитывать и чего мог ожидать от сотрудничества с людьми. Эта женщина была для него тем же, чем и женщина-нагваль для меня - партнером, противоположной частью. Она покинула его точно так же, как меня покинула женщина-нагваль. Его чувства по отношению к ней были неизменными и всплывали на поверхность от меланхолии, вызванной некоторыми стихами, которые я ему читал.

Я вспомнил также, что женщина-нагваль обычно снабжала меня книгами стихов. Она держала их целыми пачками в багажнике моей машины. Именно она побудила меня читать стихи дону Хуану. Внезапно физическая память о женщине-нагваль, сидящей рядом со мной на скамейке, стала такой явственной, что я ахнул и задохнулся. Давящее чувство утраты, более сильное, чем любое чувство, которое я когда-либо испытывал, завладело всем моим существом. Я согнулся с разрывающей болью в правой лопатке. Было что-то еще, чего я не знал. Воспоминание, которое какая-то часть меня не хотела открыть.

Я обратился к тому, что осталось от моего интеллектуального щита, как к единственному средству вернуть здравый смысл. Я повторял себе вновь и вновь, что мы с Ла Гордой действовали в двух совершенно различных планах. Она помнила намного больше, чем я. Но она не была склонна к выяснениям, ее не обучали задавать вопросы другим или себе. Затем до меня дошло, что и сам я не лучше. Я все еще был такой же размазней, как и тогда, когда дан Хуан впервые назвал меня так. Я никогда не забывал, что я читал стихи дону Хуану, и тем не менее мне ни разу не пришло в голову проверить тот факт, что у меня никогда не было книг испанской поэзии и я никогда не возил таких книг в машине.

Ла Горда прервала мои размышления. Она была почти в истерике и кричала, что ей только что стало ясно, будто женщина-нагваль должна быть где-то совсем рядом с нами. Точно так же, как мы были оставлены, чтобы найти друг друга, женщина-нагваль была оставлена, чтобы найти нас. Сила ее уверенности почти убедила меня. Однако что-то во мне знало, что это не так. Это была память, находившаяся внутри меня, которую я не смел вывести на поверхность.

Я хотел затеять с Ла Гордой спор, но не нашел смысла, так как мой путь интеллекта и слов был недостаточен для того, чтобы принять на себя набор воспоминаний о женщине-нагваль. Их эффект был потрясающим для меня, и более опустошающим, чем даже страх смерти.

- Женщина-нагваль где-то потерпела кораблекрушение, - мягко сказала Ла Горда. - Она, вероятно, на необитаемом острове, а мы ничего не делаем, чтобы помочь ей.

- Нет! Нет! - заорал я. - Ее больше здесь нет.

Я не знал в точности, почему я так сказал, но знал, что это правда. На минуту мы погрузились в такие глубины печали, которые невозможно было измерить рассудком. В первый раз на моей памяти я знал, что чувствую искреннюю, безграничную печаль, ужасную незавершенность. Где-то внутри меня пребывала женщина, которая была открыта заново.

На этот раз я не мог спрятаться, как делал это многажды в прошлом, за покровом загадки и незнания. Не знать было бы для меня благословением. Какую-то секунду я безнадежно соскальзывал в растерянность. Ла Горда остановила меня.

- Воин - это тот, кто ищет свободу, - сказала она мне. - Печаль - это не свобода. Мы должны освободиться от нее.

Иметь чувство отрешенности, как говорил дон Хуан, значит располагать на мгновение паузой для переоценки ситуации. В глубинах своей печали я знал, что он имел в виду. У меня была отрешенность. В моей власти было использовать эту паузу правильно.

Я не был уверен, сыграло ли здесь роль какое-нибудь волевое усилие с моей стороны, но моя печаль совершенно исчезла. Казалось, ее больше не существовало. Скорость изменения моего настроения была мгновенной, и полнота этого изменения встревожила меня.