Второй пол - де Бовуар Симона - Страница 89

Когда ребенок растет, он борется против первородной отчужденности двумя способами. С одной стороны, он стремится отвергнуть разрыв: он прижимается к матери, стремится ощутить ее живое тепло, требует ласки, С другой стороны, он пытается оправдаться, заслужив одобрение других людей. На взрослых он смотрит как на божества: ведь они могут наделить его тем или иным обликом. Он испытывает магию взгляда, способного превратить его то в очаровательного ангелочка, то в чудовище. Эти два способа защиты не исключают один другого, напротив, они взаимодополняющи и взаимопроникающи. Когда ребенку удается понравиться, чувство самооправдания подтверждается телесно; его целуют и ласкают. Как во чреве своей матери, так и под ее ласковым взглядом ребенок испытывает одно и то же чувство — счастливой пассивности. В течение первых трех–четырех лет жизни и мальчики и девочки ведут себя одинаково: все они стремятся продлить счастливое состояние, предшествующее отнятию от груди, у тех и у других можно наблюдать как стремление расположить к себе, так и кривляние; мальчикам, как и их сестренкам, хочется нравиться, вызывать улыбки и восхищение.

Приятнее отрицать разрыв, чем его преодолевать; безопаснее затеряться в центре вселенной, чем принимать прочную форму под воздействием сознания других людей. Контакт с телом приводит к более глубокой отстраненности, чем любое смирение под воздействием взгляда другого человека. Стремление понравиться, кривляние представляют собой более сложную и труднодостижимую стадию, чем простой покой в объятиях матери. Магия взгляда взрослого человека обманчива: ребенок утверждает, что его не видно, родители вступают с ним в игру, ищут его на ощупь, смеются, а затем неожиданно заявляют: «Ты нам надоел, прекрасно тебя видно». Ребенок сказал что–то, что всех позабавило, он повторяет это, но на этот раз в ответ ему лишь пожимают плечами. В этом мире, таком же неверном и непредсказуемом, как мир Кафки, ребенок спотыкается на каждом шагу 1. Именно поэтому

В «Голубом апельсине» Йосю Гоклер говорит о своем отце: «В хорошем настроении он мне казался таким же страшным, как в минуты нетерпенья, потому что я никак не могла понять, чем вызваны движения его души… Опасаясь изменений его настроения как капризов какого–нибудь божества, я испытывала к нему уважение, смешанное с тревогой… Я произносила свои многие дети боятся становиться большими, они отчаиваются, когда родители перестают сажать их на колени или пускать к себе в постель. Лишаясь физической близости, они все более и более остро начинают испытывать и моральное отдаление, которое всегда мучительно переживается человеком.

Вот тут впервые девочки оказываются в лучшем положении, чем мальчики. Это как бы второе отнятие от груди, менее резкое, чем первое, в результате которого ребенок постепенно лишается телесных контактов с матерью. Но в поцелуях и ласках особенно настойчиво отказывают мальчикам, девочку же продолжают ласкать, ей позволяют постоянно быть рядом с матерью, отец сажает ее на колени, гладит по головке, ее одевают в платьице самых нежных цветов, прощают ей слезы и капризы, тщательно причесывают, забавляются ее гримасами и кокетством. От страха перед одиночеством ее оберегают прикосновения и снисходительные взгляды. Мальчику, напротив, запрещают любое кокетство, его попытки понравиться, кривляние вызывают раздражение. «Мужчины не просят, чтобы их целовали… Мужчины не вертятся перед зеркалом,,. Мужчины не плачут…» — говорят им. Взрослые хотят, чтобы мальчик был «маленьким мужчиной», и он может заслужить их одобрение, только проявляя независимость. Он нравится им только тогда, когда не стремится понравиться.

Многие мальчики пугаются суровой независимости, на которую их обрекают, и хотят стать девочками. В те времена, когда в раннем детстве всех детей одевали в платьица, мальчики нередко плакали, когда на них надевали штанишки и стригли им локоны. Некоторые упрямо хотят быть женщинами, и это одна из причин, которая приводит к гомосексуализму. «Мне страстно хотелось быть девочкой, и я до такой степени не осознавал преимуществ мужского состояния, что хотел мочиться сидя», — рассказывает Морис Сакс 1. Однако если поначалу к мальчику относятся более строго, чем к его сестренкам, то это потому, что с ним связывают более значительные планы, Требования, которые к нему предъявляют, сразу же ставят его выше девочки. Морис рассказывает в своих воспоминаниях, что он ревновал к своему младшему брату, с которым мать и бабушка были очень нежны. Отец взял его однажды за руку и вывел из комнаты. «Мы — мужчины, оставим женщин», — сказал он ему. Ребенка убеждают, что от мальчиков

словечки так, словно загадывала на орла или решку, не зная, как они будут восприняты». Немного дальше она рассказывает такую историю: «Однажды утром, после того как меня отругали, я затянула свою считалку: старый стол, половая щетка, плита, миска, молочная бутылка, котелок и так далее, — и моя мать, услышав это, расхохоталась… Через несколько дней, когда мать опять ругала меня, я попыталась еще раз смягчить ее считалкой, но не тут–то было. Вместо того чтобы развеселить, я ее еще больше рассердила, и меня наказали еще строже. Мне казалось, что взрослых совершенно невозможно понять».

требуют больше из–за их превосходства. Чтобы ободрить его на трудном пути, ему постоянно внушают мысль о его мужском достоинстве. Это абстрактное понятие принимает для него вполне конкретную форму и воплощается в пенисе. Чувство гордости к своему маленькому мягкому свисающему половому члену возникает у него не само по себе, он проникается им благодаря поведению окружающих его людей. По древней традиции, матери и кормилицы уподобляют мужской половой член мужественности. То ли из благодарной любви или из смирения они испытывают его очарование, то ли его беспомощное младенческое состояние внушает им чувство превосходства, но они обращаются с половым членом ребенка с каким–то особенным снисхождением. Рабле рассказывает нам об играх и словечках кормилиц Гаргантюа 1; известны также игры и остроты кормилиц Людовика XIII. И более стыдливые женщины дают половому члену маленького мальчика дружеские прозвища, говорят о нем с ребенком как о маленьком человечке, который как бы одновременно является и самим ребенком и кем–то другим. Как говорится в уже приводившемся высказывании, они представляют его в качестве «alter ego, но обычно более хитрого, умного и ловкого, чем его обладатель» 2. С точки зрения анатомии пенис очень подходит для выполнения этой роли: расположенный на поверхности тела, он похож на маленькую, данную от природы игрушку, на что–то вроде куколки, Так, расхваливая двойника ребенка, придают вес и ему самому. Один отец рассказывал мне, что его сын в трехлетнем возрасте еще мочился сидя. Этот ребенок, живший в окружении сестер и кузин, был робок и грустен. Однажды отец отвел его в уборную и сказал: «Сейчас я тебе покажу, как это делают мужчины». С этого момента мальчик был очень горд, что он умеет мочиться стоя, и начал презирать девочек за то, что «они писают через дырочку». Истинная причина его презрения заключалась не в том, что у девочек не было какого–то органа, а в том, что его, а не их выделил и научил мочиться отец. Таким образом, пенис вовсе не воспринимается как прирожденная привилегия, якобы приносящая мальчику чувство превосходства, напротив, его возвышение представляет собой нечто вроде компенсации — придуманной взрослыми и с восторгом принимаемой ребенком — за суровые пережива-

1 «…И стал уже задавать работу своему гульфику. А няньки ежедневно украшали его гульфик пышными кистями и развлекались тем, что мяли его в руках, точно пластырь, свернутый в трубочку; когда же у гульфика ушки становились на макушке, няньки покатывались со смеху — видно было, что эта игра доставляла им немалое удовольствие.

Одна из них называла его втулочкой, другая — булавочкой, третья — коралловой веточкой, четвертая — пробочкой, пятая — затычечкой, коловоротиком, сверлышком, буравчиком, подвесочком, резвунчиком–попрыгунчиком, стоячком, красненькой колбаской, яичком–невеличком…» и т. д.