80 лет форы - Артюхин Сергей Анатольевич - Страница 15

Конечная точка маршрута оказалась рядом с глубоким оврагом, за которым начинался бурелом. Не очень просторно, но разместить шесть боевых машин полянка перед оврагом позволяла, о чем майор не преминул доложить.

Загнав КШМ под кроны деревьев, командир разведчиков оставил старшим за себя сержанта, а сам вместе с капитаном вышел наружу, чтобы оценить местность "на зуб".

– Разрешите вопрос, товарищ майор? – Васильева просто замучило любопытство относительно техники и снаряжения этих странных артиллеристов.

– Ну, давай задавай, капитан, – все-таки простота в общении в этой части удивляла. Прям по-родственному, но в тоже время без лишней вольности и панибратства.

– А что это у вас за часть, товарищ майор? И форма такая необычная?

– А с какой целью интересуетесь? – ответный вопрос и пронзительный взгляд командира вогнали Васильева в ступор. Несмотря на то, что он уже бывал в бою – и на Финской, и на Халкин-Голе – такой неожиданный отпор его смутил.

– Да интересно вот. Форма у вас больно странная, но в лесу как-то смазывает фигуры, что ли. Да и машинки ваши. Вот и подумалось: это только для спецчастей, или скоро такие всем дадут, – все же нашел отговорку капитан.

– Ну, скоро или нет – теперь вопрос тот еще, – усмехнулся майор, – но рано или поздно все такое получат. Или нечто наподобие, – и добавил уже скорее для себя, под нос:

– Если, конечно, доживут.

К поляне, ревя моторами, подъехало несколько большегрузных автомобилей, лишь слабо напоминающих известные Леониду грузовики. Майор, коротко кивнув капитану, быстрым шагом отправился к ним.

– А когда же ваши орудия подойдут, товарищ майор? Ђ Васильев, шагающий рядом, все-таки решился обратиться к командиру, показывающему странным грузовикам места для размещения. Вид маневрирующих на тесной полянке громадных машин, тащивших на себе какие-то трубы, похожие на секции трубопровода, и выбрасывающих клубы сизого дыма, завораживал.

Майор сначала даже не понял, о чем его спрашивают. Потом усмехнулся и ответил:

– Так вот же они! Целых семьдесят две штуки, – он направился к своей КШМ, – вы лучше идите за мной, сейчас тут такое начнется, лучше нам ребятам не мешать.

Леонид удивленно посмотрел на странные грузовики.

– Разве это пушки? Как же они стрелять будут, лес кругом? Да и для гаубиц уж очень длинные. Или вы так шутите надо мной?

– И не думал даже, Леонид Александрович, сейчас сами все увидите. Но поверьте бывалому – лучше забирайтесь скорее на свое место, – последние слова майор говорил, уже запрыгивая в люк. – Сейчас к сети подключимся, и будем смотреть, что на том конце делается.

Из трубы одного из "Смерчей", уже растопырившего упорные лапы на мирной лесной прогалинке, в клубах огня и дыма с ревом выскользнула едва заметная тень, совершенно не похожая размерами на обычные снаряды знакомой Васильеву артиллерии.

– Теперь сюда смотрите, товарищ капитан, – командир потеснился и освободил обзор для Леонида, – вот на этот экран, – он указал на мерцающий синеватым цветом прямоугольник.

Через две минуты монитор мигнул, покрылся рябью горизонтальных полосок, сменившихся совершенно непривычной для Васильева картинкой местности с высоты птичьего полета. Разобрать что-то знакомое он не смог…

23 июня 1941 года, вторая половина дня.

Г. Сувалки, аэродромный узел.

Альфред Шнеер до самой смерти не мог забыть развернувшийся на его глазах кошмар. И хотя после ему пришлось многое пережить и насмотреться на самые страшные вещи, то, что он увидел в этот день на Восточном фронте, намертво врезалось ему в память.

Потом, некоторое время спустя, немецкий лейтенант даже не мог сказать, почему именно эта картина оказалась для пилота столь важной. Хотя он и предполагал, что это было связано с тем, что тогда он был близок к смерти как никогда более и лишь чистый случай уберег его от старухи с косой.

Что он знал наверняка, так это то, что с самого начала все планы пошли наперекосяк. Чудовищные потери среди отправленных в рейд на Белосток бомбардировщиков заставляли командование ругаться площадной бранью и различными многоэтажными конструкциями и не давали техникам ни секунды покоя, поскольку даже среди вернувшихся самолетов хватало тех, что добрались до родного аэродрома на честном слове и молитвою пилотов.

Появление в воздухе над взлетным полем чего-то непонятного было встречено поднятием закономерной тревоги, однако сбить это самое НЛО немецкое командование так и не успело – поднятый истребитель означенного лейтенанта сделавшую несколько кругов над аэродромом штуку не нашел. А затем, уже собирающийся делать заход на посадку Альфред увидел истинную силу русского "бога войны".

На его глазах, на месте, где еще недавно стояли здания и ангары, вспухали огромные огненные шары, разлетающиеся осколками и обломками строений и самолетов. Происходящее отдаленно напоминало действие орудий линейных кораблей, вот только взрывов было слишком много. Да и морского берега вблизи не наблюдалось.

Форсировав мотор вздрагивающего от ударных волн самолета, Шнеер начал разворот, с огромным трудом удержав машину. Несколько минут борьбы спустя Альфред все-таки смог выровняться и направиться на соседний аэродром. На этом делать ему было уже нечего.

Двадцать второе и двадцать третье июня стали для Люфтваффе днями самых чудовищных потерь в истории авиации.

23 июня 1941 года, поздний вечер.

Расположение 21-й бригады.

Ледникову казалось, что он прилег буквально несколько минут назад, когда из уже глубокого сна его выдернул резкий сигнал зуммера селектора. Чертыхаясь, и не открывая глаз, он нашарил трубку, поднес ее к уху и рявкнул:

– Ледников! – и, выслушав короткий доклад, быстро произнес:

– Понятно, сейчас буду.

Грохнув телефоном, генерал несколько секунд бездумно смотрел в потолок. Затем вздохнул и резко присел на диване. Потянулся и с сомнением посмотрел на чашку с остывшим кофе, стоящую на журнальном столике. Затем мотнул головой и одним глотком выпил холодное содержимое, мысленно пообещав себе огромную кружку сверхкрепкого эспрессо сразу по прибытии в оперцентр.

Все-таки вчерашний ночной полет на окраину Минска, ожидание, а потом весьма непростые переговоры с представителями НКВД, возвращение в Кобрин и вечерняя работа в штабе изрядно его вымотали. Ведь совсем уже не мальчишка, совсем нет…

"Ладно, – вздохнул генерал, – после войны отдохнем".

Ложился Лаврентий Георгиевич не раздеваясь, только скинул ботинки, поэтому всего через пять минут входил в штабной зал, где его уже ожидали Веткач и остальные офицеры.

Все сразу прошли к центральному экрану, помигивающему значками полков и дивизий, стрелками намечающихся направлений ударов и контрударов и самой разной другой информацией.

– Так, что у нас тут? Давайте-ка поподробнее! – Ледников в процессе задания вопроса отправился к кофе-машине.

– Днем было отмечено усиление радиообмена между штабом группы "Центр" и дивизиями тех корпусов, которые по планам руководства вермахта были выделены для усиления ударов на северо-западном направлении. Некоторые сообщения удалось расшифровать, что, вместе с данными визуального наблюдения, позволяет нам сделать вывод – немцы ломают свой первоначальный план и начинают перегруппировку сил гораздо быстрее, чем мы предполагали позавчера.

Отбарабанивший доклад Веткач перевел дух и продолжил:

– Завтра можно ожидать значительного усиления группировки вермахта, которая ведет наступление на северном фланге Центрального фронта.

После чего генерал-майор начал перечислять уже задействованные части, готовящие удар на Минск в направлении через Варена, Эйшишкес, и далее, восточнее города Лида, замыкая котел для остатков четвертой и десятой армий РККА, как на самом деле случилось в реальности.

– Для их поддержки Вермахт начал переброску не менее четырех мотопехотных дивизий и две танковые. Наши войска, которые по приказу штаба округа выдвигаются на угрожаемые направления, не успевают развернуться в боевые порядки и занять подготовленные рубежи обороны. С учетом общего уровня подготовки, систем управления и того развития событий, которое мы помним из нашего варианта истории, можно с большой степенью вероятности предполагать, что фронт будет прорван, общее положение советских войск на Центральном фронте станет, без нашего активного вмешательства, весьма тяжелым.