Памятник крестоносцу - Кронин Арчибальд Джозеф - Страница 76

— Уверяю тебя, милая Кэрри, что это меньше всего меня огорчало. — В голосе его послышались жесткие нотки. — Я хотел закончить работу… Теперь… картины покрыты лаком и готовы.

Она молчала. Хотя его бодрый тон снял тяжесть с ее души, однако она не могла не заметить, чего стоило ему это последнее усилие после долгого и упорного труда. К тому же в глазах его появился блеск, который пугал ее. Его лучшие качества — чистосердечие и мягкость — исчезли: теперь в нем чувствовалось какое-то вызывающее упрямство.

Он посмотрел на часы:

— Мне пора.

— Ах, нет, Стефен! — протестующе взмолилась она. — Останься. Отцу так хочется тебя видеть.

— Я рано вернусь, — заверил он ее. — Наверняка еще до десяти. Обещаю тебе.

Его слова звучали искренне, однако за ними таилось что-то, ускользавшее от ее понимания. Через минуту он уже вышел из дому — так же внезапно, как и появился.

Там, где проселочная дорога упиралась в шоссе, Стефен остановился и стал ждать. Наконец показался местный автобус, ходивший через каждый час, и Стефен поднял руку. Допотопная колымага была почти пуста, он вошел, и автобус тронулся по шоссе в направлении Чарминстера.

Хотя Стефен и не отличался упрямством, однако все взбунтовалось в нем сейчас, не позволяя примириться с таким отношением к себе. Шесть лет назад он бы усомнился в качестве своей работы. Теперь же он был уверен, что панно отвечают самым высоким требованиям — не только по глубине трактовки общечеловеческой темы, но и как произведения искусства. То, что они были отклонены произвольно, безосновательно, без всякой консультации с экспертами, возмущало Стефена до глубины души. Но еще больше возмущало его то, что комиссия поторопилась замять дело, прервала его работу над картинами, на которые она не имела никаких прав, так как ему не было за них заплачено, и, преградив ему доступ к ним, лишила возможности отстаивать свое детище. И сейчас, в тряском автобусе, вспомнив, с каким рвением, как добросовестно он выполнял этот заказ, Стефен прикусил губу и сжал кулаки. Нет, не может он подчиниться, да и не хочет, и, несмотря ни на что, вытащит всю эту историю на свет божий. И он стал тщательно перебирать в уме те меры, которые он для этого принял, — пусть они далеко не идеальны, но это лучшее, что можно придумать, и, как ему казалось, самое действенное. Какое счастье, что у него сейчас есть деньги. Никогда еще они не были ему так нужны.

Автобус въехал в предместье Чарминстера, и Стефен почувствовал, как напряглись его нервы. Часы на Рыночной площади светились в темноте, и стрелки показывали без четверти шесть. Стефен вышел из автобуса, не доезжая до площади, и прошел кратчайшим путем к железнодорожному вокзалу. Он остановился у выхода на главную платформу в ту самую минуту, когда к станции подходил поезд, прибывавший в шесть двадцать пять из Лондона.

Из вагонов вышло всего несколько человек, и среди них Стефен сразу увидел стройную фигуру Торпа Мэддокса, направлявшегося к нему с чемоданом в руке.

— Спасибо, что приехали, — сказал Стефен, обмениваясь с ним рукопожатием.

— Всегда рад быть вам полезен, мистер Десмонд. Дядюшка просил вам кланяться.

— Я заказал для вас номер в «Голубом кабане». Хочу, чтобы вам было здесь удобно, — сказал Стефен, идя вместе с Мэддоксом к выходу. — Но сначала нам придется проделать кое-какую работу.

— Вы уже договорились о помещении?

— Я снял помещение на две недели, считая с завтрашнего дня. Как раз туда мы сейчас и пойдем.

В самом центре Чарминстера, неподалеку от рынка, находился магазин, в котором раньше была передвижная библиотека Ленгланда и продавались писчебумажные принадлежности; дела предприятия шли очень скверно, и в результате помещение стали сдавать на небольшой срок для самых разных надобностей — например, под слет бойскаутов, под избирательный участок, под распродажи, которые устраивались всевозможными благотворительными организациями, процветавшими здесь. У этого помещения и остановился сейчас Стефен.

— Вот мы и пришли. Это, конечно, не бог весть что, но сойдет. Подходящие стены, а также есть стол и стул для вас. Пройдемте во двор. Там стоит ручная тележка.

Через пять минут, взявшись каждый за ручку и толкая перед собой тележку, они направились пустынным кружным путем к Мемориальному залу. Чарминстер, именовавшийся городом только потому, что там имелся собор, на самом деле был большим селом, жители которого рано укладывались спать. В этот час улицы были почти пусты, и Стефен порадовался тому, что их экспедиция осталась незамеченной. Не прошло и двадцати минут, как они вынесли панно из зала, погрузили их на тележку, и Стефен, убедившись, что лак просох, набросил на холсты кусок мешковины. Затем он закрыл дверь, считая, что этот акт вежливости будет должным образом оценен комиссией, и привинтил засов с замком на прежнее место.

Соблюдая необходимую осторожность, Стефен и Мэддокс направились к рыночной площади; вскоре они добрались до заведения Ленгланда, разгрузили тележку и внесли панно в пустое помещение. Затем закрыли все ставни и принялись развешивать картины. Одну из них — «Насилие над миром» — Стефен поместил в витрине; вторую — «Это ты, Армагеддон!» — как раз напротив входа; остальные три панно были развешаны в большой комнате, где раньше помещалась библиотека. Это оказалось делом нелегким: рамы были тяжелые, и их приходилось подвешивать на проволоке, но часов около девяти все было кончено, и Стефен остался доволен результатом. Он повернулся к своему помощнику:

— Ну, как?

Сосредоточенно нахмурившись, молодой Мэддокс сказал:

— Вы знаете, что я всегда был высокого мнения о ваших работах. Но, честное слово, эти панно превосходят все, что вы до сих пор создали. Это потрясающе… Я прямо ошеломлен.

— Значит, вы не возражаете провести в их обществе недельки две?

— Конечно, нет. Это будет… даже интересно. — Он помолчал. — Дядюшка их не видел?

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Я просто думаю, мистер Десмонд… Едва ли он посоветовал бы вам выставлять их в Чарминстере.

— Черт возьми. Тори, но именно в Чарминстере я и должен их показывать. А почему, собственно, нет?

— Видите ли, сэр… это маленький, захудалый городишко. Ручаюсь, что здесь не способны отличить произведение искусства от репы.

Молодой Мэддокс неспроста затеял этот разговор. Стефен ждал, что будет дальше.

— Если бы эти панно были выставлены в Национальной галерее или в Лувре, их оценили бы по достоинству. Но, мистер Десмонд, — и Мэддокс сделал пренебрежительный жест, показывая, во что он ставит художественные вкусы округи, а взгляд его молодых глаз стал необычно серьезным, — разве здесь в состоянии их оценить?

9

На следующий день утро выдалось холодное и ясное. В «Голубом кабане» Торп Мэддокс встал рано, позавтракал и отправился в так называемый магазин Ленгланда, который он и открыл ровно в девять часов, предоставляя широкой публике возможность познакомиться с картинами. В это самое время Марк Саттон, отличавшийся необычайной пунктуальностью, шел к себе в банк, находившийся на углу, на расстоянии нескольких домов от заведения Ленгланда. Он увидел в витрине большое полотно, узнал его и обмер. Четыре минуты спустя он уже был у себя в кабинете и звонил по телефону Трингу. Меньше чем через час контр-адмирал прибыл к нему и, беспомощно пожав плечами, объявил, что снимает с себя всякую ответственность.

— Я сделал все возможное, Саттон, чтобы не допустить скандала. Я делал это не ради себя, а ради тех лиц, к которым питаю глубочайшее уважение. Все было в полном порядке: комар носу не подточит. А теперь этот парень, черт бы его побрал, топит нас: надо же ему было выкрасть картины и выставить их для всеобщего обозрения!

— Картины-то, конечно, его… и он имеет право их забрать.

— В том-то и беда! Иначе я бы давным-давно сжег их.

Наступила пауза, пока Тринг набивал табаком трубку.

— Может быть, вам стоит повидать настоятеля собора? — предложил вконец расстроенный Саттон.