Памятник крестоносцу - Кронин Арчибальд Джозеф - Страница 59

— Amigo.[56] — Кабра успокаивающе положил руку на плечо Пейра. — Прошу вас: хватит о колоколах. Помолчите и дайте мне вас осмотреть.

Пейра закрыл глаза и в изнеможении откинулся на спину, предоставив доктору щупать ему пульс и измерять температуру.

— Нога все еще болит?

— Нет, — чуть слышно, но торжествующе прошептал Пейра, не открывая глаза. — Она не болит совершенно.

Стефен, пристально наблюдавший за лицом врача, отметил в нем какую-то едва уловимую перемену.

— Вы абсолютно ничего не ощущаете?

— Абсолютно ничего.

— Ну, в таком случае вы, вероятно, позволите мне взглянуть на нее?

Кабра откинул одеяло и склонился над койкой. Стефен, охваченный тревогой, стоял у окна и видел только, как движутся руки врача, снимающего повязку. Кабра не замешкался с осмотром ноги. Когда он выпрямился и заговорил, в голосе его звучала наигранная бодрость.

— Вот что, amigo, не пора ли вам перебраться на более удобную постель? У нас, в больнице святого Мигеля, найдется для вас местечко. И я намерен сейчас же, не откладывая, перевезти — вас туда.

Пейра протестующе пошевелил губами, но не издал ни звука. Стефен видел, что этот впечатлительный большой ребенок объят страхом. Он жалобно глядел на Стефена.

— Друг мой, когда я пожертвовал наши деньги во славу святой Терезы, я никак не думал, что она так мне за это отплатит.

Кабра за столом укладывал свои инструменты в сумку.

— Я поеду с вами, — сказал ему Стефен.

— Нет. — Кабра говорил весьма решительно. Он подошел к окну, где стоял Стефен. — Вы там будете совершенно бесполезны. К тому же, если вы не позаботитесь сейчас о себе, так тоже заболеете. Оставайтесь здесь и отдохните.

— Когда же мне приехать? Завтра утром?

— Ну, скажем, послезавтра.

— Значит, у вас есть надежда? — спросил Стефен, понизив голос.

Кабра отвел глаза, взгляд его был невесел. Он стряхнул с рукава ниточку корпии.

— Вся нога до самого бедра в очень скверном состоянии. В ступне, по-видимому, уже начался гангренозный процесс. Нужно действовать немедленно, если мы хотим попытаться сохранить ему жизнь. И вы можете быть уверены, что мы сделаем все, что в наших силах.

На носилках Пейра лежал, все так же крепко зажмурив глаза, словно старался защититься этим от чего-то. Временами он нечленораздельно бормотал что-то лишенное смысла. Он уже явно был в полубреду. Однако в последнюю минуту он открыл глаза и поманил к себе Стефена:

— Принеси мне мою окарину.

Он прижимал ее к груди, когда Кабра медленно и осторожно тронул автомобиль с места. Стефен долго стоял, глядя им вслед. Слепая женщина, вся обратившись в слух, стояла рядом с ним.

8

Наутро солнце поднялось в ослепительно чистом небе, и первые его лучи пробились сквозь отверстие в брезентовой стене хибарки, служившее окном. Они разбудили Стефена, который спал как убитый. С минуту он лежал неподвижно, затем, когда мысль заработала, встал и с чувством мучительной тревоги и тоски вышел из хибарки. Слепая была во дворе: она вынимала из черного зева печи плоскую кукурузную лепешку. Когда Стефен подошел ближе, она, не оборачиваясь, разломила только что испеченную лепешку и протянула ему горячий влажный кусок, от которого шел пар. Пока Стефен, стоя, ел лепешку, слепая молчала и не шевелилась. Ее мутные белесые глаза глядели куда-то вверх; казалось, она, лишенная зрения, всеми остальными органами чувств ощущает, видит его, постигает всю глубину его горя.

Неожиданно она спросила:

— Вы думаете о больном?

— Да.

— Вы давно его знаете?

— Не очень давно, но достаточно, чтобы называть его своим другом.

— Мне думается, он — ученый человек, может говорить о разных вещах, но… глупый.

— Он говорил так много, потому что болен.

— Да, да, он болен. Конечно. Я видела таких больных, как он, раньше.

— Я очень тревожусь за него.

— Это пройдет. Все проходит — и любовь и ненависть. — Мрачная обреченность звучала в ее голосе. Затем, уже уходя, она прибавила: — Работа — лучшее лекарство от печали. Мне нужен валежник для печи. Я всегда приношу его с ближней просеки.

Стефен пошел в хлев. Ослик, которому Луиза не раз давала свежего сена, уже снова крепко стоял на всех своих четырех ногах. Он потерся мордой о плечо Стефена, радуясь его появлению. Стефен, видя, что ослик поправился, запряг его в тележку, снял с крюка заржавленный топорик и отправился на просеку по ту сторону ручья, куда указала ему слепая.

Когда-то здесь была ореховая рощица, но ее давно вырубили, остались только гнилые пни, торчавшие среди густой поросли вереска и орешника. Ослик тотчас начал ощипывать кустарник, а Стефен скинул рубашку и взялся за работу. Топорик был старый и тупой, и у Стефена не было сноровки, но он с отчаянной решимостью и упорством рубил и рубил неподатливые кусты, словно стараясь отогнать обступавшие его со всех сторон страшные видения.

Но это ему не удавалось. Пот лил с него ручьями, а он непрерывно думал о Пейра, ставшем жертвой собственных безумств, мысль о которых раздирала Стефену душу. Он болезненно морщился, вспоминая дикую филантропическую выходку Пейра, из-за которой они остались без денег, роковую расплату за ночлег башмаками, безрассудное упорство, с каким он желал во что бы то ни стало шагать босиком по иберийской пыли, думая облегчить этим боль в натертой пятке. Казалось, дух Рыцаря печального образа возродился в Пейра под действием воздуха и солнца Испании и заставил его отправиться навстречу самому плачевному из всех его плачевных приключений.

Когда же усилием воли Стефену удавалось отогнать от себя эти тягостные воспоминания, его мысли неизменно обращались к войне. В эту самую минуту люди где-то убивали друг друга и падали убитыми. А теперь и он тоже должен принять участие в этой бойне, единственным результатом которой будут бесконечные страдания, чудовищный хаос ненависти и мести. Снова Стефену припомнились язвительные слова Хьюберта, и кровь бросилась ему в лицо. Надо возвращаться на родину, и как можно скорее, хотя бы для того, чтобы защитить свое доброе имя и доказать, что ты не трус.

Стефен работал весь день не покладая рук: одну за другой пригонял он из лесу тележки с хворостом и складывал его во дворе за хлевом, куда, судя по валявшимся на земле сучьям, надлежало убирать топливо. Когда он пригнал восемь тележек и появился из-за края оврага с девятой, Луиза, как всегда неподвижная и задумчивая, стояла на пороге, скрестив руки на груди, крепко прижав локти к бокам.

— Вы изрядно нагрузили вашего ослика напоследок.

— Откуда вы знаете?

— Слышу, как скрипят колеса тележки и как тяжело дышит ослик. — Лицо ее оставалось бесстрастным. — Ужин готов. Сегодня, если хотите, мы можем поесть вместе у меня за столом.

Стефен устроил осла на ночлег, помылся из ведра у колодца и вошел в дом. Так же как и пристройка, он состоял из одной-единственной комнаты и был обставлен почти столь же убого: стол да стулья, грубо сколоченные из ореховых досок. В углу стояла полная угля жаровня, на стене над ней висело несколько старых медных сковородок. У другой стены помещалась металлическая кровать, наполовину скрытая ширмой, и над кроватью — цветная литография девы Марии Баталласской. Земляной пол кое-где был застлан очень ветхими соломенными циновками.

Слепая жестом предложила Стефену сесть за стол, отрезала ему ломоть кукурузного хлеба, сняла с жаровни горшок и наложила полную тарелку бобов, приправленных красным перцем. Потом опустилась на стул напротив. Наступило молчание. Стефен спросил:

— А вы почему не едите?

Она повела плечами, оставив вопрос без ответа.

— Вам нравятся бобы? Давайте положу еще. К сожалению, у меня нет вина.

Бобы отдавали оливковым маслом и чесноком, но Стефен был голоден и, поев горячих сытных бобов, сразу почувствовал, как у него прибывают силы.