Памятник крестоносцу - Кронин Арчибальд Джозеф - Страница 105

Он следил, как гаснут на небе бледные краски заката, и все его творения неторопливой чередой проходили перед его глазами, все, вплоть до огромного, только что завершенного полотна. Этот последний, как бы заключительный взлет его духа, этот странный плод болезни и вдохновения принес ему удивительное ощущение восторга и отрешенности, торжества над жизнью и смертью, приобщения к вечности. Болезнь подтачивала его силы, но таинственный родник питал его дух, обновляя его, возрождая к жизни. И все же Стефен знал, что он обречен. Источник жизненных сил, скрытых в нем, иссяк, безграничная усталость сковывала тело. «Сегодня же вечером поговорю с Дженни, — думал он. — Пора возвращаться домой. На этой неделе надо перебраться к себе на Кейбл-стрит…» Затем родилась новая мысль: «Рафаэль умер тридцати семи лет… Я не имею права жаловаться».

По телу его пробежала дрожь, он поежился и поднялся на ноги. Уже почти совсем стемнело, и он побрел домой. Быстрые, энергичные шаги раздались у него за спиной, и чей-то бодрый голос окликнул его. Стефен оглянулся и увидел невысокую, подвижную фигуру Эрни, который спешил за ним. В темном костюме и котелке, с зонтиком под мышкой юноша выглядел очень деловито.

— Стойте! Я так и знал, что разыщу вас здесь. — Эрни замедлил шаг, тактично стараясь попасть в ногу со Стефеном. — Ну, как дела?

— Отлично, Эрни. А ты домой? Из конторы?

— Нет, я уже был дома и напился чаю. Иду на вечерние курсы. А тетя Флорри попросила меня разыскать вас и проводить домой.

«Господи помилуй, — уныло подумал Стефен, — неужели я стал такой развалиной, что они посылают мне провожатых?» И в эту минуту его спутник, исполненный самых благих намерений, подхватил его под руку, чтобы помочь ему спуститься по ступенькам с набережной. Однако он тут же рассеял подозрения Стефена, воскликнув:

— К вам ведь не так уж часто заглядывают гости. И дома у вас нипочем не хотят, чтобы вы его упустили.

— Кого это? Что за гости?

— А бог его знает. Какая-то важная шишка с виду. Приехал в роскошном автомобиле.

Стефен озабоченно нахмурил брови. Что бы это могло означать? Неужто отец или Хьюберт решили его проведать? Нет, быть того не может. Какой-нибудь посыльный от сердобольной Клэр? Еще одна неуместная попытка оказать ему помощь из жалости? Это предположение испугало его.

— Может, это какой-нибудь знаменитый врач приехал полечить вас, — с наигранной беззаботностью размышлял Эрни вслух. — Какой-нибудь крупный специалист. Черт побери, может, он в два счета поставит вас на ноги. У вас ведь такие важные родственники, кто-нибудь из них вполне мог пригласить его. Вот было бы здорово! Если вы совсем поправитесь, мы с вами летом опять будем искать на пляже моллюсков, как раньше бывало.

Они шли по притихшим улицам, пустынным в этот час, когда большинство магазинов уже закрыто, и Эрни продолжал болтать с притворным оживлением, чистосердечно стараясь поднять дух Стефена. Они завернули за угол, и Стефен увидел автомобиль: длинный, черный ландолет стоял перед дверью рыбной лавки, уже закрытой ставнями.

— Вот он, видите! — сказал Эрни с довольной улыбкой. — Ну, ступайте теперь. А мне надо бежать, не то опоздаю.

Поднявшись по лестнице, Стефен остановился, чтобы перевести дух, и в ту же секунду Флорри распахнула перед ним дверь.

— Тут какой-то господин ждет вас. Иностранец. — У нее был растерянный и вместе с тем странно многозначительный вид, и это лишь подтвердило догадку Стефена, что произошло нечто необычное. Флорри добавила: — Мы провели его в залу.

Стефен ничего не сказал, хотя она явно ждала вопросов и приготовилась к ним. Он не спеша снял пальто, и на этот раз она даже помогла ему. Повесив пальто, шляпу и шарф на вешалку, он направился в залу. Это была небольшая комнатка, которой пользовались редко, лишь в тех случаях, когда собирались гости, но сейчас мольберт Стефена с большим холстом совершенно ее загромоздил. За черной решеткой наспех растопленного камина дымили и сипели сырые дрова. В единственном кресле, протянув ноги к огню, сидел невысокий смуглолицый человек и разговаривал с Дженни. При появлении Стефена он проворно вскочил.

— Мистер Десмонд! Счастлив познакомиться с вами.

Его изысканные и вместе с тем подчеркнуто сдержанные манеры превосходно гармонировали с безукоризненно строгим костюмом, с черной жемчужиной в галстуке, с начищенными до ослепительного блеска ботинками. Казалось, он без малейшего усилия со своей стороны внес в эту крошечную гостиную атмосферу утонченного вкуса и значительности, совершенно подавив своим величием дешевых фарфоровых собачек на убогой каминной полке, которых Эрни выиграл в лотерее на Маргетской ярмарке. Стефен сразу узнал этого человека и потому едва взглянул на вощеную визитную карточку, которую протянул ему посетитель. Дженни, пробормотав извинение, выскользнула из комнаты.

— Как приятно, что мы с вами свели, наконец, знакомство, дорогой мистер Десмонд!

— Разве мы уже не встречались однажды?

— Где же, дорогой мой сэр?

Стефен хладнокровно разглядывал торговца.

— В Париже, пятнадцать лет назад. Я пропадал тогда, буквально погибал с голоду, у меня не было ни сантима, и я пытался продать вам мои холсты. Но вы не пожелали даже взглянуть на них.

Веки Тесье чуть приметно дрогнули, но его изысканные манеры служили ему надежным щитом, спасая от неловкости в любом щекотливом положении. С подкупающе сокрушенным видом он развел руками:

— В таком случае позвольте заверить вас, что теперь мы квиты, ибо я проделал весь этот путь из Парижа в Лондон с единственной целью разыскать вас. И, должен признаться, это была чудовищно трудная задача. Прежде всего я написал Чарлзу Мэддоксу, но не получил удовлетворительного ответа. Тогда я отправился к нему, и мы вместе поехали в Степни, но не нашли вас там. Однако я проявил величайшее упорство и все-таки раздобыл ваш адрес у мистера Глина. Так что судите сами, как горячо стремился я к этой встрече.

— Очень сожалею, что явился причиной такого беспокойства, — сказал Стефен.

— Дорогой сэр, это не беспокойство, а удовольствие.

Тесье снова опустился в кресло и, уравновесив шляпу на колене, внимательно вгляделся в Стефена, сохраняя, однако, приличествующее случаю умеренно восторженное выражение.

— Даже если бы я не видел этого великолепного полотна, — Тесье отвесил благоговейный полупоклон в сторону мольберта, — все равно при одном взгляде на вас я бы не мог не распознать большого мастера. Такие руки, как у вас… такое лицо… Но не будем терять времени, — внезапно оборвал он себя. — Мистер Десмонд, на мою долю выпало счастье сообщить вам, что за последние месяцы в Париже наблюдается все возрастающий интерес к вашим работам. Не так давно одно из ваших полотен — «Монахини, возвращающиеся из церкви», — принадлежащее торговцу красками, некоему Кампо, было выставлено в витрине довольно захудалой торговой фирмы Соломона. Здесь его увидел Жорж Бернар, самый известный, пожалуй, у нас ныне критик и искусствовед. Ваша картина очень понравилась Бернару… прошу прощения, «понравилась» — это не то слово… а имя ваше было ему знакомо по некоторым неблагоприятным отзывая о ваших работах в связи с нападками на французских импрессионистов, промелькнувшими в парижских газетах. В прошлый четверг в «Ревю Голуаз» в большой статье на целую колонку Бернар с величайшей похвалой отозвался о ваших «Монахинях». На другое же утро картина была продана.

Кампо — безвестный мелкий торговец, но ему за семьдесят, и он далеко не дурак. У него имеется не меньше двадцати ваших холстов, преимущественно раннего французского периода, и среди них — несколько цирковых композиций, в том числе великолепный этюд «Лошади в грозу». Кроме того — кое-какие работы испанского периода. По-видимому, некоторые из них вы оставили ему в заклад в то время, когда работали с Модильяни. Кампо отнес их все Бернару, предложил ему одно полотно на выбор в виде подарка (тот выбрал «Лошадей») и попросил взять на себя устройство вашей выставки. Выставка состоялась два месяца назад — к сожалению, снова у того же Соломона. К сожалению, повторяю я, ибо в результате все картины до единой были немедленно проданы по цене, которая через несколько лет покажется вам просто смехотворной. Скажу больше, аппетиты знатоков разгорелись до такой степени, что во всем Париже уже нельзя было сыскать ни единого непроданного холста кисти Десмонда. Впрочем, — поправился Тесье, — я не точен. После первого же frisson[62] в Париж прибыла — и как бы вы думали, откуда? — из Нормандии от какого-то деревенского бакалейщика восхитительная пастель: две детские головки. Подписи нет, но, без сомнения, это ваша работа. — Тесье вопросительно посмотрел на Стефена. — Вы припоминаете эту вещицу?