Львиное Око - Вертенбейкер Лейла - Страница 86

Вот когда она осознает свою красоту. И становится соблазнительницей, продолжая великие традиции Клеопатры, Далилы. Она коллекционирует мужчин, как девушки собирают цветы. Драгоценности, виллы, лошади, экипажи — все эти дары сыплются на нее. Можно ли устоять перед таким соблазном? Аппетит приходит во время еды. Крепкие вина и жаркие объятия становятся ей необходимы как воздух. Меняя поклонников, предаваясь излишествам в любви, она пытается забыть свое трагическое детство, трагическое отрочество, трагическое замужество в юном возрасте. Рано осиротевший ребенок, оскорбленная в лучших чувствах молодая женщина ищет любви и душевного уюта, и поискам этим нет конца.

Победы ее удивительны. У ног ее мужчины разных наций. Принцы, министры, генералы. Никто не в силах противиться ее чарам.

Вправе ли вы осудить их… или ее? Знал ли мир другую такую женщину?»

Повторив эту фразу приятелю, Бушардон ядовито ответил:

— Конечно, не знал. Вот как создаются репутации. И Клюнэ верит тому, что говорит. Если бы я не знал Герши, я и сам бы ему поверил. Такой несусветной чепухи ты сроду не слышал!

— Ее признают виновной? — поинтересовался Франц.

— Думаю, да. Полагаю, она действительно была шпионкой, — ответил Бушардон.

Остальная часть речи защитника была выдержана в том же духе. Он обрисовал Мата Хари как женщину, слепо повиновавшуюся прихотям собственного сердца. «Что могла она знать, кроме собственного сердца, с ее полутуземным происхождением, ее печальным детством, ужасным замужеством, вслед за которым она стала женщиной, опасной, как легендарная сирена? Можно ли осуждать такую женщину? Ее можно лишь понять и простить».

Сомпру посмотрел на защитника, который стоял, вцепившись обеими руками в перила, чтобы удержать свое изможденное тело в вертикальном положении. У председательствующего было изумленное выражение лица, однако он не стал прерывать адвоката замечанием о неуместности приводимых тем доводов. Тибо был зачарован рассказом. Кильбиньон слушал, разинув рот, теребя белокурые волосы. Амаваль одобрительно разглядывал женщину, удостоившуюся такого панегирика, а Шатерен в досаде кусал свои полные губы. Бушардон пытался напустить на себя скучающий и скептический вид, а седьмой член трибунала, Марбер, командир пехотного батальона, все так же сидел с бесстрастным лицом, по-прежнему храня молчание.

Лишь обвинитель поглядывал на Мата Хари, прикидывая, что в рассказе адвоката могло оказаться правдой, а что вымыслом. Затем Морнэ наклонил голову и оскалился.

— Наконец, я обращаюсь к вам как мужчина и патриот, — собрав последние силы для решающей атаки, проговорил Клюнэ. — Я не только сам в свое время служил отчизне, но и отдал ей одного из своих сыновей, который погиб в битве на Эне. Один мой племянник убит под Верденом, другой — на Востоке, где он действовал в составе экспедиционного корпуса. И все-таки я воздержусь от осуждения этой женщины, этой соблазнительницы, этого ослепительного существа. Осуждения достойны лишь встретившиеся ей в жизни мужчины. Те, кто лепили ее характер и едва не погубили ее, — отчим, учителя, муж. Неудивительно, что она искала любви повсюду, где это было возможно, и что в числе ее возлюбленных оказывались люди опасные. Неудивительно, что она принимала все их подношения. Судите ее, но не строже, чем судили бы пчелу-матку, правящую своим ульем, или львицу, царицу джунглей.

Господа, товарищи по оружию, соотечественники, ваше решение основывается на шатких доказательствах, выдвинутых против этой удивительной женщины, этого дитя природы, язычницы, нередко одержимой бесами. Она творила зло. Но она не зла. Простите ее. Простите. И выпустите ее на свободу!

Клюнэ рухнул в кресло, и из глаз его брызнули слезы. В разгоряченном зале воцарилась полнейшая тишина.

Мата Хари встала во весь рост, не глядя на защитника. В своем вдовьем одеянии, с едва заметным гримом, который подчеркивал бледность лица, утратившего природную смуглость, она походила не столько на вавилонскую блудницу, сколько на обездоленную стареющую красавицу, прожившую тяжелую, но добродетельную жизнь. Лицо ее не изменило невозмутимого выражения.

— Могу ли я сделать краткое заявление? — спросила она с достоинством.

— Можете, мадам, — прокашлявшись, ответил Сомпру.

— Обращаясь к членам трибунала, — проговорила Мата Хари, — я снова подчеркиваю, что моя личная жизнь не имеет никакого отношения к обвинениям, которые вы мне предъявляете. Я не взываю к милосердию, я прошу беспристрастности. Я не француженка. Я подданная нейтрального государства. Я сохранила за собой право поддерживать наилучшие отношения со своими друзьями и не предавать ни одного из них. Я продолжаю оставаться космополиткой, хотя теперь это более не вызывает ни у кого сочувствия. Если я питаю глубокую симпатию к Франции, то это мое личное дело. Это все, что я хочу сказать. Поступайте, как вам будет угодно, но я знаю, что вы поступите по справедливости.

Взяв Мата Хари за руку, Клюнэ поднес ее к своим пересохшим губам.

Последнее заседание трибунала оказалось непродолжительным. И роковым для Мата Хари.

Подсудимая шествовала так, словно вышла прогуляться в парк в сопровождении двух кавалеров. На ней было муслиновое платье, прохладное и удобное, лицо в меру подрумянено. Из-под соломенной шляпки ниспадали завитки волос, в руке — сложенный зонтик. Казалось, Мата Хари рассчитывала выйти из здания суда на свободу и, раскрыв зонтик, спрятать лицо от палящих солнечных лучей.

У обвинителя, мэтра Морнэ, под глазами появились темные круги, лишь подчеркивавшие красивость его худощавого лица. С усталым видом он испросил у трибунала позволения задать подсудимой два вопроса.

— Только не тяните время, — приказал Сомпру.

— Ни в коем случае, сударь. Предоставляю это защите.

Сомпру нахмурился, услышав это язвительное замечание. Он по-прежнему симпатизировал влюбленному старому воину, который сидел рядом со своей по-летнему нарядной подзащитной, то сжимая, то разжимая увядшие пальцы.

— Мата Хари, — торопливо, словно желая угодить председательствующему, проговорил Морнэ, — вы заявляете, что не являетесь, не были и не желаете быть шпионкой, не так ли?

Герши наклонила шляпку.

— Однако вы признались, что предложили шпионить в пользу Франции?

— Да, сударь, предложила. Ради любви мы готовы пойти на многое.

— Но вы не занимались подобного рода деятельностью?

— Меня терзали сомнения, я вам уже говорила. Но после того, как даже мистер Бэзиль Томсон, занимающий такой же пост, как и капитан Ляду во Франции, настоятельно посоветовал не делать этого…

— А чем же можно назвать вашу деятельность, когда вы сообщили капитану Ляду сведения о двух немецких субмаринах, доставлявших в марокканские порты контрабандное оружие?

— Ах! — Мата Хари тотчас насторожилась. — Помню, я слышала об этом от кого-то… и подумала, что такая информация может оказаться полезной.

— Она действительно оказалась полезной.В результате этой полезнойинформации погибло несколько офицеров и десятки матросов германского военно-морского флота. Погибли наши враги. Мы благодарим вас.

— Это ужасно, — охнула Мата Хари. — Какая ужасная смерть.

— Полагаю, вы получили эту информацию от кого-то из ваших друзей?

— Я не знаю, как мне это стало известно, — покраснела Мата Хари. — Не помню. На дипломатическом обеде или во время танцев в Версальском дворце. Там все говорят.Но если бы я и вспомнила, кто сообщил мне об этом, я бы вам не сказала. Возможно, он ни в чем не виноват, но его обвинят в преступлении только потому, что ему… стало случайно известно что-то. Невиновных людей так легко осудить!

— Благодарю вас. Это все. Мы не будем давить на вас. Субмарины на дне моря и больше не представляют для нас интереса. Но у меня есть еще один вопрос. Когда вы согласились работать на капитана Ляду, он дал вам список. Вы помните?

— Нет. Не помню. У меня такая дырявая память. Ни имена, ни даты, ни документы я не запоминаю. Помню только лица.