Львиное Око - Вертенбейкер Лейла - Страница 70

По всему Берлину расклеены объявления с предложениями награды за поимку преступников. Текст одного из них таков: «3000 марок будет выплачено любому, кто сообщит о местонахождении автора брошюры „Великие уроки великой забастовки“». Три тысячи марок, подумать только! Юнкера недовольны кайзером, который заигрывает с демократами. Кронпринц находит больше поддержки, чем его отец.

Тиргартен уставлен чудовищными деревянными Denkmale [111]. Я плачу свои несколько марок за право вбить гвоздь в Гинденбург-Denkmal и смотрю на праздную, напряженную, угрюмую толпу. В людях не осталось ни куража, ни самоуверенности.

Все те, кого я люблю, умерли или умирают. В Вене я не встретил ни одного человека моложе семидесяти, к которому не испытывал бы чувства, похожего на презрение. Говорят, будто австрийцы оказались плохими солдатами, будто русские воевали только с австрийскими частями. Я иного мнения: первыми гибнут самые отважные.

Один офицер сказал мне в Мюнхене, что от австрийцев никакого проку. «Это милые, но совершенно безответственные люди, — пояснил он. — Блиндажи соорудят такие, что дубинкой проломишь. Повсюду, где провели хотя бы одну ночь, высаживают цветочки. Подавай им музыку, вино и отборные яства. Оттого немцы и гибнут. Велика ли охота погибать за них».

Ненавижу баварцев, которым приелась война. Они называют ее «заварухой, затеянной пруссаками».

В Бухаресте на вокзале — толпы народа. Население города эвакуируется. В поездах — ни воды, ни света, ни продовольствия. На каждой станции, где останавливается состав, — палатки. В них русские. Сплошь дикари.

У поляков привычка — ложась спать, они оставляют на печке вещи. Немецкие хозяева пытаются перевоспитать их, чтобы прекратить пожары. В Польше запрещено все английское, кроме фильма «Собака Баскервилей», который демонстрируют во всех кинотеатрах. Слышен жуткий голос «Толстой Берты», «Деловой Берты» или Brummer [112], как называют эту изготовленную на крупповских заводах гигантскую пушку. Из уст в уста передаются слухи: «На рассвете наступаем!», «Враг прорвал линию обороны!», «Едет кайзер!»

Я обращаюсь к толковому, из хорошей семьи, голландскому журналисту. Это граф ван Марейк де Бофор. Славный малый. Похоже, ему известно, куда именно приедет император и когда. Я сопровождаю графа.

Точно в назначенный срок поезд крайзера прибывает на варшавский вокзал. Подается двадцать семь моторов. Автомобиль кайзера ярко-желтого цвета. По обочинам дороги на Жгеж выстроились бородатые ландштурмисты. Заранее были отправлены целые фургоны флагов. Они трепещут на холодном ветру, который дует с польских равнин.

Проезжаем мимо полей былых сражений, видим разбитые повозки, изувеченные орудия, телеги, сани… сотни, тысячи деревянных крестов. На некоторых из них уже не видно имен. В деревнях новые названия: Кайзер-Вильгельмплатц, Гинденбургплатц.

На плацу в море грязи и грязного снега выстроились три полка с полной походной выкладкой. На автомобиле установлен золоченый алтарь.

Гусиным шагом проходят двадцать знаменосцев и два полковых оркестра. Солдаты в мышиного цвета шинелях вскидывают ружья «на караул» и кричат «хох!» В приветственный клич они вкладывают всю душу.

Иногда кайзер подпевает псаломщикам, но большей частью молчит. У него седые волосы и усы, глаза запали. В уголках рта, у ноздрей глубокие морщины. Некогда лихо закрученные усы обвисли. По окончании богослужения он говорит волнующими душу отрывистыми фразами о великом Союзнике, который стоит на нашей стороне: «Всевышний… Тот, на кого возлагали свои чаяния мой отец и мой дед… Дух Его да пребудет вечно в германском солдате и германском народе. Мощь наших противников будет сломлена. Они будут повергнуты на колени. Бог справедлив, он разобьет их и поможет нам победить!»

Почему же я так растроган? Почему душа моя очищена от грехов? Смыто все, что сделали со мной женщины, все то, что я причинил женщинам. Я мужчина, человек долга и чести. В душе моей мир, какого я не ведал прежде. Я люблю этого человека всем сердцем, я буду служить ему.

И я готов умереть за него. В этом мой долг, мое блаженство.

Когда я вернулся в Париж, то увидел, что там ничего не изменилось. Я был взбешен. Вульгарный, богатый город! На виду у всех целуются и обнимаются парочки. На каждой скамейке, вдоль каждого бульвара, в каждом парке. В чайных толпятся сластены, в кафе — любители выпить. В шесть часов вечера положено гасить все огни, но лоточницы продают фрукты при свете свечей. Одно время были перебои с продовольствием, но они ушли в прошлое. За витринами ресторанов, занавешенными плотными портьерами, ярко горят огни, посетители, принадлежащие к нижним сословиям, тратят свои баснословные заработки военного времени. Оперный наполнен ранеными, которые получили бесплатные билеты. Им улыбаются, их приветствуют, а с теми, кто потерял зрение, любезно беседуют.

В первый же погожий январский день на набережной Тюильри, на участке в сорок шагов я насчитал полтора десятка рыбаков и столько же зевак, наблюдавших, как те рыбачат. Я возненавидел их.

Но не ужасы войны, увиденные мною, преисполнили меня решимостью умереть. Чтобы погибнуть с честью, мне самому придется испытать те же ужасы. Я не смогу жить в условиях того мира, который наступит, где царят женщины, праздность, бессилие и страсть к красивым вещицам. Или же в революционном мире, французском или американском. В любом ином, кроме мира, где правят Пруссия и Австрия, которые дополняют друг друга, делая свой союз идеальным.

Полный решимости умереть, я хотел, чтобы умерли и все остальные. При виде детей, играющих в Тюильрийском саду, я думал: «Умрите, пока не повзрослели хотя бы на день!» Влюбленным, целовавшимся взасос на улицах, я мысленно твердил: «Умрите, пока не поженились и не наплодили потомства!» («В отношениях между полами нет ничего пристойного, только похоть», — внушал я им.)

«Умрите!» — говорил я простым солдатам, которые, налакавшись, бродили с остекленевшими глазами по улицам Парижа. «Умрите!» — твердил я, обращаясь к продавцам газет, книготорговцам, цветочницам и нищим.

Но прежде всего надо, чтобы умерла одна особа, женщина. Лишь тогда я смогу уйти в могилу с миром.

Моя мать оставила меня, избегала меня — и умерла. Моя суженая избегала меня — и умерла. Мата Хари избегала меня, покинула — и должна умереть.

Пожалуй, я был чуточку сумасшедшим. Жил я какой-то странной добродетельной, полубезумной жизнью. Над всем, ради чего стоило жить, нависла угроза.

Мой отпуск должен был начаться в сентябре 1917 года. Из Голландии я поеду в Германию, сброшу с себя маску подданного нейтрального государства, отцовскую фамилию и стану честно сражаться за настоящую свою родину. Я не боялся, что война к этому времени кончится. Она будет продолжаться до тех пор, пока все гордые и благородные люди, такие же достойные люди, как и я, не погибнут все до одного… Пока я жив, она не кончится. Но тем временем я должен убить одну женщину.

В течение одной недели произошли два события, которые дали мне возможность и стимул, подтолкнувший меня к достижению своей цели.

Список, который я отправил вместе с последним письмом Герши своей дочери, был тщательно проверен германской секретной службой в Бельгии. Пятеро из шести человек, рекомендованных Мата Хари комиссаром Ляду как связные, были известными нам французскими агентами. Но ведь смысл игры в том, чтобы жить и давать жить другим. Шестым был человек, которого мы считали своим. Очевидно, это был двойной агент. Поэтому его пристрелили. Теперь французы наверняка заподозрят Мата Хари в том, что она выдала его.

В числе моих знакомых дипломатов был испанец, женатый на кузине одного герцога. Педро нередко посещал салон Мата Хари. Это был молодой человек с узкой талией, голубыми глазами, большой любитель пошлых развлечений. После авиационной катастрофы, происшедшей в начале века, на нем не оставалось живого места. Потом кости у него срослись, однако, несмотря на мудреное устройство, компенсировавшее ему потерю слуха, Педро почти ничего не слышал. Чтобы скрыть от всех свой недостаток, он постоянно болтал, причем довольно беспечно. У него была любовница, французская потаскушка, в прошлом единственная подруга Герши.