Львиное Око - Вертенбейкер Лейла - Страница 27

Дрожащими пальцами я зажгла лампу и, подняв ее, посмотрела на лицо Янтье. Он лежал неподвижно, и я решила, что звук доносится откуда-то извне. Потом увидела струю рвоты, которая текла у него изо рта.

Я закричала, и Руди, мгновенно проснувшись по старой военной привычке, тотчас же вскочил. Одним прыжком он очутился в детской, где я держала бесчувственное тело Янтье, пытаясь своей ночной сорочкой остановить поток. Вырвав ребенка у меня из рук, Руди унес его к себе. Он велел приготовить крепкий чай и немедля послать Ноону за доктором Рулфсема.

Всю ночь, до самого рассвета, когда в окна ворвались лучи солнца, доктор, Руди и я сражались за жизнь Янтье. Мы переговаривались свирепым шепотом — не потому, что он мог нас услышать, а чтобы нас не услышала смерть.

Когда на улице усилился шум, жизнь перестала уходить из онемевшего тела Янтье. Коматозное состояние постепенно уступило сну.

— Он еще не избежал опасности, — сказал доктор. — Ему нужен полный покой.

Мы втроем смотрели на изможденное тельце мальчика, который еще накануне играл в саду, и повторяли: «Полный покой».

Целый день, не впуская меня в комнату, Руди сидел у постели, на которой лежал Янтье.

— Я его мать, — жалобно сказала я, когда Руди преградил мне дорогу. — Позволь мне ухаживать за сыном!

— Мне зараза не страшна, и я могу отдать свою жизнь за сына, — заявил Руди.

— Я не боюсь заболеть, — проговорила я. — Разреши мне позаботиться о нем.

— Ты боишься, — возразил Руди, — и твой страх может передаться Норману.

— Ты тоже боишься.

— Солдаты умеют скрывать свой страх. Уйди.

Когда Руди отправился в ванную, я проскользнула в комнату и опустилась на колени у постели ребенка.

— Maman? — тоненьким голоском прошептал Янтье.

— Maman здесь, Янтье.

— Сделай так, чтобы мне не было больно.

— Хорошо, любимый, — я дышала тяжело, до боли в паху.

Он попытался повернуться, чтобы прикоснуться ко мне, и захныкал.

— Тсс, — произнесла я, гладя его, но он захныкал громче.

Руди поднял меня с полу и не грубо, но решительно выпроводил из комнаты.

— Ему нужен покой. Ради него ты не должна оставаться здесь.

— Maman, — жалобно заплакал Янтье.

Подойдя к постели, Руди твердо произнес:

— Успокойся, Норман, малыш.

Янтье успокоился, и я с поклоном, на туземный манер, скрестив на груди руки в знак покорности, вышла из комнаты.

Ноона словно сквозь землю провалилась, а Кати вместе с Бэндой-Луизой перебралась в сад, откуда можно было попасть в их комнату, в которую я не входила. Опасаясь инфекции, все избегали нас. Когда кому-то приходилось проходить мимо нашего дома, человек переходил на противоположную сторону улицы. Одна лишь Катринка, надев на лицо маску, в перчатках, подходила к крыльцу и спрашивала через дверь, не может ли чем-то помочь. Я просила ее оставлять пищу для Кати и Бэнды-Луизы у задней калитки, а для нас с Руди перед домом.

Единственное, что я могла, это молиться, плакать и работать. От страха я снова стала той скромной девочкой, которая в Леувардене чистила до блеска все комнаты в доме своей умирающей матери.

Три дня спустя доктор попросил Руди перевезти Нормана поближе к диспансеру. По его словам, домик лейтенанта Бервелта, находившийся в двух шагах от дома самого доктора, был свободен. Симптомы заболевания отличались от обычно наблюдаемых при холере, и ему нужно было находиться с Норманом постоянно. Поскольку ребенок сразу не умер, он, возможно, выживет.

— Ты останешься здесь, — сказал мне Руди.

— Ну, пожалуйста, — умоляла я, — прошу тебя.

Хотя доктор Рулфсема был человек добрый, он покачал головой:

— Матери слишком эмоциональны. Никто не сможет позаботиться о мальчике лучше, чем делает это полковник Мак-Леод. Вы должны быть благодарны ему.

— О Господи! — воскликнула я.

Завернув Янтье в одеяла, Руди сказал, что они едут на прогулку. Голос его был спокоен и бесстрастен.

— Жарко, — прошептал Янтье. — Болит.

Когда они уехали, я не могла позвать кого-нибудь на помощь и на четвереньках выскоблила все полы. В тяжелое ведро с солоноватой водой капали слезы.

Дважды в день я шла через город к дому, где нес дежурство Руди. Он разрешал мне взглянуть, не произнося ни слова, на осунувшееся любимое лицо моего сына, который не открывал глаз и не знал, что я пришла. Худенькая грудь Янтье то поднималась, то опускалась, а ноздри то раздувались, то спадали. Доктор говорил, что забота и покой спасут его.

— Сделай так, чтобы он жил, — попросила я Руди, и он попытался обнадеживающе улыбнуться.

Однажды, глядя на меня ледяными, безумными глазами, он произнес вместо приветствия:

— Доктор полагает, что это яд, а не холера. Это ты отравила Нормана?

— Я?.. Я?

— Это зараза, — ответил Руди, и в глазах его угас огонек безумия. — Конечно, зараза.

Я спросила у доктора Рулфсема, но он стал отрицать, что подозревает отравление. Потом сообщил, что кризис, по его мнению, миновал, и Янтье вне опасности. Нужно только ждать. Скрестив руки на груди, я пошла домой.

Незадолго до рассвета я проснулась, охваченная такой невыносимой тревогой, что едва не надела платье на ночной халат. Держа в руках старую игрушку Янтье, с которой спала, с развевающимися волосами я вышла из дома и побежала по знакомым пустынным улицам.

На мой стук в дверь тотчас вышел Руди, прижав пальцы к губам. Его измученное лицо походило на лик святого.

— Он спит. Как ангел. Он будет жить. Слава Богу! Ступай.

— Слава Богу, — повторила я. — Слава Богу. Руди, умоляю, позволь мне подождать, пока он проснется.

— Что за вид у тебя? — нахмурился Руди, словно только что увидел меня. — Ты с ума сошла? Иди домой и оденься.

— Я только дождусь, пока он проснется.

— С ним все в порядке,— торжественно произнес Руди и словно стал выше ростом. — Ступай домой, Герши, и принеси военную форму Нормана. Он просил. Я обещал покатать его в автомобиле, как только он поправится. Ступай домой и возвращайся.

— Хорошо, — сказала я.

Одернув юбку, чтобы спрятать ночную сорочку, я пошла к экипажу с заспанным извозчиком, который только что подъехал к стоянке. Двигаясь и разговаривая, медленно, чтобы не сойти с ума от радости, я попросила кучера ехать осторожнее и подождать меня у дома.

Военная форма Янтье была помята, и я с любовью отгладила ее, потом надела платье, которое больше всего любил мальчик, потому что оно было «такое мягонькое». Через час я вернулась.

Руди не впустил меня в дом.

— Его снова стошнило! Он без сознания! Сейчас приедет доктор! Скорей уходи! Железные нервы. Нужно иметь железные нервы.

И закрыл перед моим носом дверь.

Я повернула ручку двери и оказалась в приемной. Забившись в темный угол, опустилась на стул и сидела не шелохнувшись.

В комнату ворвался доктор, потом вышел из нее и снова вернулся — на этот раз с женщиной. Она появилась шурша юбками. Я не произносила ни звука. Из открытой двери я услышала голос Янтье, и сердце у меня словно вздулось, сдавливая ребра, внутренности и горло. Тоненьким голоском он попросил отца дать ему лекарства, чтобы поправиться.

Весь день и всю ночь просидела я в той комнате. Иногда слышала то голосок сына, то голос Руди, иногда — доктора и время от времени — женщины. Тело и душа моя превратились в немую молитву — чтобы Янтье остался жив.

Когда доктор сообщил Руди громким и несчастным голосом, что он умер, я не могла ничего предпринять. Никто бы не поверил мне, если бы я стала отрицать, что он умер, поэтому я сидела неподвижно и молчала. Руди зарыдал, доктор что-то сказал ему, после чего вышел и вошел вновь. Ночью пришли два пехотинца, и Руди вместе с ними и доктором унесли Янтье. Я услышала, как по дороге простучала повозка. За час до рассвета я поднялась и медленно побрела через весь город по тому пути, каким возвращался мой сын в наш дом.

Его смерть несколько недель пребывала внутри меня, как некогда пребывал во мне, прежде чем родиться, плод. Она находилась во мне и росла, как некое обособленное существо, не вполне реальное и поэтому не вызывавшее чувства безысходности.