Сияние (др. издание) - Кинг Стивен - Страница 55

в коридор, синий ковер с извивающимися джунглями глушил шаги. Возле огнетушителя Дэнни остановился, сунул латунный наконечник назад в раму, а потом с колотящимся сердцем принялся тыкать в него пальцем, шепча: «Ну, давай, укуси. Ну, укуси, укуси, хрен дешевый. Не можешь, да? А? Ты просто пожарный шланг, дешевка. Только и можешь, что лежать тут. Ну, давай, давай!» Он почувствовал, как теряет рассудок от подобной бравады. Но ничего не произошло. В общем-то это был всего лишь шланг — полотно да латунь; можно раздирать его на кусочки, а он и не пикнет, не начнет извиваться и дергаться, пуская на синий ковер зеленую слизь, — это же просто огнетушитель, не ужасный Джек-Потрошитель и, уж конечно, не змей-душитель… и Дэнни заспешил дальше, потому что был

(Опаздываю, ах, как я опаздываю, сказал белый кролик)

белым кроликом. Да. Теперь во дворе рядом с детской площадкой сидел белый кролик — некогда он был зеленым, но сейчас побелел, словно ветреными, снежными ночами что-то раз за разом до смерти пугало его и он состарился…

Дэнни вытащил из кармана ключ и вставил его в замок.

«Лу, Лу…»

(белый кролик спешил на крокет, на крокет к Красной Королеве, фламинго — молотки, ежи — мячики)

Он дотронулся до ключа, рассеянно ощупывая его пальцами. Голова кружилась, во рту пересохло. Он повернул ключ, и замок с глухим щелчком открылся, как по маслу.

(ГОЛОВУ ЕМУ С ПЛЕЧ! ГОЛОВУ ЕМУ С ПЛЕЧ! ГОЛОВУ ЕМУ С ПЛЕЧ!)

(хотя эта игра — не крокет, у молотков слишком короткие ручки, эта игра)

(БА-БАХ! Прямо в воротца!)

(ГОЛОВУ ЕМУ С ПЛЕЕЕЕЕЕЧ…)

Дэнни толкнул дверь, и та открылась. Открылась бесшумно, не скрипнув. Он стоял у самого порога комнаты, которая была сразу и спальней, и гостиной. Хотя снег досюда пока не добрался (самые высокие сугробы еще на целый фут не доставали до окон третьего этажа), в комнате было темно, потому что две недели назад папа закрыл все окна в западном крыле ставнями.

Он встал в дверном проеме, пошарил по стене справа и нащупал выключатель. Под потолком зажглись две лампочки в фигурных стеклянных колпаках. Сделав еще один шаг в глубь комнаты, Дэнни огляделся. Мягкий ворсистый ковер приятного розового цвета. Успокаивающего. Двуспальная кровать под белым покрывалом. Конторка

(Извольте отвечать: чем ворон похож на конторку?)

возле большого, закрытого ставнями окна. Во время сезона какому-нибудь Заядлому Бумагомараке.

(здорово до ужаса, жаль, вас нет)

открывался прекрасный вид на горы, можно было написать про него домой, родне.

Мальчик сделал еще шаг от двери. Там ничего не было — вообще ничего. Просто пустая комната, холодная потому, что сегодня папа топил в восточном крыле. Письменный стол. Шкаф, раскрытая дверца которого являла ряд казенных вешалок того типа, что не украдешь. На столике — Библия Гидеоновского издания. Слева от Дэнни находилась дверь в ванную, закрытая большим, в полный рост, зеркалом. В зеркале отражался он сам с побелевшим лицом. Дверь была приоткрыта и…

Дэнни увидел, как его двойник медленно кивает.

Да. Что бы это ни было, оно было там. Внутри. В ванной. Двойник Дэнни двинулся вперед, словно собираясь покинуть зеркало. Он поднял руки и прижал их к ладоням Дэнни. Потом, когда дверь ванной распахнулась настежь, он откачнулся вниз и вбок. Дэнни заглянул внутрь.

Продолговатая, несовременная, похожая на пульмановский вагон комната. Пол выложен крошечными кафельными шестиугольниками. В дальнем конце — унитаз с поднятой крышкой. Справа — раковина, а над ней еще одно зеркало, из тех, за которыми обычно скрывается аптечка. Слева — громадная ванна на львиных лапах, занавеска душа задернута. Дэнни переступил порог и как во сне пошел к ванне — им словно бы двигало что-то извне, как в одном из тех снов, которые приносил Тони, а значит, отдернув занавеску, он может увидеть что-нибудь приятное: что-нибудь, потерянное папой или забытое мамой, такое, что обрадует их обоих…

И мальчик отдернул занавеску.

Женщина в ванне была мертва уже не первый день. Она вся покрылась пятнами, полиловела, раздутый газами живот выпирал из холодной, окаймленной льдинками воды, как остров плоти. Блестящие, большие, похожие на мраморные шарики глаза вперились в Дэнни. Лиловые губы растянула ухмылка, больше напоминающая гримасу. Груди покачивались на воде. Волосы на лобке колыхались. Руки неподвижно вцепились в насечки на краях фарфоровой ванны, как крабьи клешни.

Дэнни завизжал. Однако с губ не сорвалось ни звука, визг рванулся обратно, прочь и канул во тьме его нутра, как камень в колодце. Сделав один-единственный неверный шажок назад, Дэнни услышал, как звонко защелкали по белым кафельным шестиугольникам каблуки, и в тот же миг обмочился.

Женщина садилась.

Она садилась, продолжая ухмыляться, не сводя с него тяжелого каменного взгляда. Мертвые руки скребли фарфор. Груди колыхались, как старые-престарые боксерские груши. Тихонько треснул ломающийся лед. Она не дышала. Уже много лет это был труп.

Дэнни развернулся и побежал. Он стрелой вылетел из двери ванной, глаза выскакивали из орбит, волосы встали дыбом, как у ежа, который приготовился свернуться клубком,

(для крокета? для роке?)

мячиком, который будет принесен в жертву; разинутый рот не исторгал ни звука. Мальчик полным ходом подлетел к выходной двери номера 217, но та оказалась закрыта. Он забарабанил по ней, совершенно не соображая, что дверь не заперта и достаточно просто повернуть ручку, чтобы выбраться наружу. Изо рта Дэнни неслись оглушительные вопли, но уловить их человеческим ухом было невозможно. Он мог лишь барабанить в дверь и прислушиваться, как покойница подбирается к нему — пятнистый живот, сухие волосы, протянутые руки — нечто, волшебным образом забальзамированное и пролежавшее здесь, в ванне, мертвым, наверное, не один год.

Дверь не откроется, нет, нет, нет.

А потом донесся голос Дика Холлоранна, так внезапно и неожиданно и такой спокойный, что перехваченные голосовые связки малыша отпустило и он тихонько заплакал — не от страха, а от благословенного облегчения.

(Не думаю, что оно может причинить тебе вред… как картинки в книжке… закрой глаза, оно исчезнет.)

Ресницы Дэнни сомкнулись. Руки сжались в кулачки. Силясь сосредоточиться, он ссутулился.

(Здесь ничего нет, здесь ничего нет, вообще ничего нет, ЗДЕСЬ НИЧЕГО НЕТ, НЕТ ТУТ НИЧЕГО!)

Время шло. И только мальчик начал расслабляться, только начал понимать, что дверь, должно быть, не заперта и можно выйти, как вечно сырые, покрытые пятнами, воняющие рыбой руки мягко сомкнулись на его шее, неумолимо разворачивая, чтобы Дэнни взглянул в мертвое лиловое лицо.

Часть четвертая

В снежном плену

26. Край сновидений

От вязания ей захотелось спать. Сегодня ее потянуло бы в сон даже от Бартока, но из маленького проигрывателя лился не Барток, а Бах. Ее пальцы двигались все медленнее, медленнее, и к тому времени, как сын приступил к знакомству с давней обитательницей номера 217, Венди уснула, уронив вязанье на колени. Пряжа и спицы медленно колыхались в такт дыханию. Сон Венди был глубоким, без видений.

Джек Торранс тоже уснул, но его сон был легким, беспокойным, населенным видениями, которые казались слишком яркими для того, чтобы быть просто снами. Несомненно, таких живых снов Джек никогда не видел.

Пока Джек пролистывал пачки счетов на молоко — а их, сложенных по сто, было, похоже, несколько десятков тысяч, — голова его отяжелела. И все же он бегло просмотрел все листки до единого, опасаясь, что если будет небрежен, то упустит именно ту часть «оверлукианы», без которой не создать некую мистическую связь, — ведь Джек был уверен, что это недостающее звено где-то здесь. Он ощущал себя человеком, который в одной руке держит провод, шнур питания, а другой — шарит по стенам чужой темной комнаты в поисках розетки. Если он сумеет отыскать ее, то будет вознагражден чудесным зрелищем.