Алмазный эндшпиль - Михалкова Елена Ивановна - Страница 68

– Потом. К нам должна прийти еще одна гостья, и я жду ее с минуты на минуту.

– Тогда успею съесть еще одну пиццу, – решил его племянник, двигая к себе коробку.

Прошла не минута, а все десять, но Моня терпеливо ждал. Наконец на лестнице послышались шаги, и кто-то робко постучал в дверь.

Верман уже стоял у входа, встречая гостью: маленькую старушку под черным зонтиком, похожую на божью коровку.

– Невероятный ливень, – поежилась Ольховская. – Первая майская гроза.

Мечтательный взгляд ее обратился на Вермана.

– Ах, Моня, я так рада вас видеть, – проникновенно сказала она. – Я очень за вас боялась. Здравствуйте, мой драгоценный друг!

– Анна Андреевна! – Верман склонился над морщинистой ручкой.

Ольховская с нежностью провела ладонью по его голове.

– Монечка, вы восхитительно старомодны! Кто сейчас целует ручки старухам?

– Дамам, – поправил ювелир. – Забудьте это ужасное слово – «старуха». Клянусь, оно не про вас. Прошу ваш плащ, Анна Андреевна. Не откажетесь выпить с нами чуточку вина?

Первый раз в жизни Майя видела, чтобы Верман обращался с кем-то с таким почтением и заботой.

Старушку усадили в кресло, и она поочередно оглядела всех с улыбкой на румяном яблочном личике. Моня разлил вино и поднял свой бокал.

– Я хочу сказать тост за вас, Анна Андреевна. Он будет очень коротким, потому что у меня нет слов, чтобы выразить свою благодарность. Анна Андреевна, вы потрясающая женщина, невероятно отважная! Мы пьем за ваше здоровье и вашу долгую жизнь, чтоб вы каждый ее день были счастливы!

Бокалы дружно зазвенели. На этот раз никто не задавал вопросов: все знали, что Ольховская согласилась сыграть бывшую обладательницу «Голубого Француза» и подтвердить легенду, придуманную Беловым, если Хрящевский захочет проверить ее. Так и случилось: Хрящевский отправил Дымова, и Ольховской удалось обвести его вокруг пальца.

Старушка засмущалась:

– Ах, что вы, Моня… При чем здесь отвага? Если бы вы знали, как у меня дрожали руки, когда этот толстый человек пришел ко мне! Я была вынуждена нести какую-то ужасную чушь, лишь бы оправдать свое волнение. Слава богу, он списал все на старческий тремор и маразм. Но я очень, очень боялась. К счастью, у меня хватило сил рассказать ему то, что вы просили: и про маму, и про камень, и про то, как я принесла его вам. У этого толстого господина лицо менялось так выразительно, что пару раз я едва не рассмеялась.

– Вы хорошо встретили его? – сдерживая смех, поинтересовался Дворкин.

– Да, я подготовилась к его приходу, – с достоинством произнесла старушка. – Спрятала весь янтарь, заварила свой мочегонный отвар и отыскала конфеты, которые валялись в буфете добрый десяток лет. Карамельки «Яблочный сад». Они были отвратительны! Но ведь никогда не знаешь, какая из отвратительных вещей может тебе пригодиться.

Старушка улыбнулась и удовлетворенно повторила:

– От-вра-ти-тель-ны.

Дворкин не выдержал и захохотал.

– Знаете, – заметила Ольховская, – многие думают, что со старыми людьми можно не церемониться, что они ничего не замечают. Все наоборот: старики ужасно наблюдательны. Что им еще остается делать, как не наблюдать?

– Жить и любоваться жизнью, – ответил Верман. – Позвольте, Анна Андреевна?

Он взял со стола черную коробочку и открыл перед Ольховской.

Старушка помолчала, глядя на то, что лежало внутри, на черном бархате. Глаза ее увлажнились.

– Вы ведь знаете, – начала она прерывающимся голосом, – знаете, что я сделала это не для того, чтобы что-то получить от вас, господин Верман? Ваш дед спас мою жизнь, он бескорыстно помог мне, и я всегда буду помнить его поступок. Когда вы пришли ко мне и попросили о помощи, я поняла, что наконец-то смогу вернуть свой долг – пусть не Леве, но хотя бы его внуку!

Моня разволновался. Он вцепился в свой жилет, будто собираясь порвать его, и воскликнул:

– Анна Андреевна! Вы меня так обижаете, что больно сказать! Неужели вы могли подумать, что Моня Верман купил вашу помощь? Та ни за что! Но теперь-то, когда все позади, я могу преподнести вам небольшой подарок? Это не плата за услугу, поверьте мне! Это движение сердца! Неужели вы его отвергнете?

– Синий янтарь… – завороженно прошептала Ольховская. – Настоящий!

– Настоящий доминиканский, можете не сомневаться. Да, я знаю, что вы больше любите желтый. Но вам не обязательно носить эту штуковину, вы можете спрятать ее куда хотите, разве я против? Прошу вас, Анна Андреевна.

Ольховская вынула из коробочки кулон и повесила на шею. Майя первый раз в жизни видела синий янтарь – необычный, не похожий ни на один знакомый ей камень. Это была глубокая кобальтовая синь, едва заметно светящаяся на черном фоне.

– Большая редкость, – шепнул ей на ухо Сема. – Ты не представляешь, голубка, сколько Моня охотился за этой ерундовиной!

Майя посмотрела на растроганную Анну Андреевну, сдерживавшую слезы, и покачала головой:

– Это не ерундовина, Сема. И вы прекрасно об этом знаете.

Два месяца спустя

На поле ветер трепал отросшие лохмы трав, но в лесу было тихо. Лишь где-то там, высоко наверху, по зеленым макушкам пробегала дрожь, и пару раз перед Майей упали шишки, запрыгали, как рыбки, отскакивая от пружинящей земли. Она подобрала одну, с плотными золотыми чешуйками, и протянула Антону:

– Загадай желание. Это лесная золотая рыбка.

Антон пригляделся. Действительно, у шишки на одном конце просматривались глазки, а при наличии воображения можно было представить сбоку плавник.

Он подбросил шишку вверх, поймал и вернул Майе:

– Загадывай ты. А то мне в голову лезет всякая ерунда.

– Например? – живо заинтересовалась Майя.

– Например, чтобы Верман не натворил еще чего-нибудь эдакого. Вот скажи, зачем он звонил тебе вчера, если знает, что ты в отпуске? Опять сотворил пакость и требовал помощи?

Майя шутливо столкнула Антона с тропинки.

– Как тебе не стыдно! Он всего лишь хотел убедиться, что у меня все в порядке! Моня заботится обо мне, понимаешь?

Антон немного помолчал, идя рядом с тропой. Под ногами кудрявилась черника, обсыпанная иссиня-черными ягодами, и он старался перешагивать через ее кустики.

– И что? – наконец спросил он.

– Что значит – что?

– Убедился? – Белов остановился, повернул Майю к себе и положил руки ей на плечи. – Он убедился, что у тебя все в порядке?

– Убедился, – рассмеялась она. – Антоха, что ты нервничаешь? Опасаешься, что он втянет меня в какую-нибудь авантюру? Сомневаешься в моей моральной устойчивости?

– Да не в твоей! В его собственной!

Белов наклонился, ковшом загреб горсть черничин вперемешку с листьями и отправил в рот.

– Даю тебе честное слово, – промычал он, жуя, – если Верман снова во что-нибудь ввяжется, на нашу помощь пускай не надеется.

Майя посмотрела на его фиолетовые губы, на прилипший к подбородку листик, и ей стало смешно.

– Ну вот что, во что он может ввязаться?! У него до сих пор после истории с Хрящевским поджилки трясутся. Что ты выдумываешь?

– Не знаю. У меня на душе неспокойно.

Майя пожала плечами и протянула ему шишку.

– На, загадай желание. Пожелай, чтобы астральное тело Мони тебя не тревожило до конца отпуска.

– Нет уж, это твое желание. Но если ты хочешь спокойно работать, советую тебе загадать, чтобы Верман забыл про свои фокусы и встал на путь честного ювелира.

– Хорошо, уговорил, – согласилась Майя. Зажмурила глаза и с детской торжественностью заявила:

– Хочу, чтобы Моня больше никогда не применял свои способности во вред покупателю!

Снова открыла и вздохнула:

– Слушай, я как будто про вампира говорю… Верман же не вампир.

– Скажи просто: чтобы не мошенничал, – напрямик заявил Антон. – А то что-то он загрустил в последнее время, не к добру это.

Антон вспомнил, как схватился Верман за голову, узнав о судьбе оставшихся семи бриллиантов из тех четырнадцати, что хранились за плинтусом в квартире Майи. Белову пришлось привлечь ювелира к делу, поскольку требовалось быстро продать камни, а никто лучше Вермана не смог бы справиться с этой задачей. Моня и справился. Но, услышав о том, что все деньги, полученные от продажи бриллиантов, перечислены на счет детского дома, который курировала Вера Воронцова, долго ругался, махал руками и обзывал Майю с Антоном простодушными идиотами. Потом приуныл, а уныние Вермана беспокоило Белова куда больше, чем его возмущенные крики.