Чужой - Юргелевич Ирена - Страница 45

Принесенные мальчишками новости привели ее в полную растерянность. Доктор... этот холодный, суровый человек, с которым боялась заговорить его собственная дочь... Неве­роятно! В ушах ее еще звучали восторженные возгласы Юле­ка и сдержанные, но полные уважения слова Мариана. У них были такие сияющие лица, а глаза блестели, как в тот день на шоссе, когда Зенек спас ребенка. Вишенка тоже вос­торгалась доктором, и тем сильнее разгоралась в ней обида на мать. Не захотела мама поверить Зенеку, и не к ней теперь обращены восхищение и благодарность ребят! А Вишенка так гордилась бы ею, так была бы счастлива! Как тепло ста­новится на сердце, когда кто-нибудь хвалит твоего отца или мать, когда о них говорят, что они добрые, благородные, заме­чательные люди!

«Мама!» — беспомощно прошептала она, ища утешения у той, которая сама же и была причиной ее страданий. И тут в памяти всплыли слова пани Убыш, на которые вчера она не обратила внимания: «Я помогла бы вам... но ты вела себя так, словно меня и на свете нет!»

«Она помогла бы нам, — думала Вишенка, — непременно помогла бы!» Ах, все пошло бы совершенно иначе, если бы Вишенка доверилась матери! Если б она захотела и сумела убедить ребят, что мать этого доверия заслуживает! Но она об этом не заботилась. А потом взяла и без предупреждения выложила матери все, и мама, конечно, испугалась. Так что не одна мама тут виновата — она, Вишенка, тоже...

Ей почему-то стало легче на душе, и она прибавила шагу. Собственная вина тяготила куда меньше, чем мамина! Ви­шенка пустилась бегом.

— Где ты была?

— На дороге! Я разговаривала с мальчишками!

— Разве ты забыла... — хмурится пани Убыш.

— Нет, мамочка! — умоляюще прерывает ее Вишенка. Она подбегает к матери, обнимает ее.—Мама, послушай, ты еще ничего не знаешь!

И девочка пересказывает матери все, что сообщил ей Юлек.

— И они... они так радуются! И Юлек, и Мариан, и Уля! Ах, мамочка! — И Вишенка доверчиво, совсем по-детски кладет голову на колени матери.

Пани Убыш сидит не шевелясь и молчит. Наконец Вишен­ка слышит легкое покашливание. Это у мамы такая привыч­ка— от смущения и растерянности она всегда покашливает.

— Доченька...

— Что, мамочка? — Вишенка поднимает голову и видит, что тонкое, миловидное лицо матери заливается слабым ру­мянцем.

— Доченька... — повторяет мать, стараясь придать сво­ему голосу строгость, но это ей не удается. — Зачем же Уле ночевать у пани Цыдзик? Она ведь может спать у нас.

Вишенка уже давно поняла, как неприятно признаваться в своих ошибках. А взрослым это особенно трудил. Для этого нужно быть очень великодушным человеком!

— Ах, мама! — благодарно шепчет она.

Воскресный полдень. Уля сидит на террасе одна. Зенек пообедал рано и ушел на работу. Доктора тоже нет дома, он уехал в субботу сразу по окончании приема, сказав Уле, что вернется в воскресенье вечером. Эта неожиданная поездка удивила Улю, но расспросить отца она не успела.

Сегодня одиночество не тяготило Улю. Они только что долго гуляли с Вишенкой, скоро приедет отец, вернется Зе­нек, прибегут мальчишки, а вечер она проведет в уютном доме пани Убыш. Тем временем ей есть чем заняться. Она открыла свою тетрадку и стала писать письмо:

«Мамочка, все в моей жизни переменилось — я теперь люблю папу. Ты ведь не будешь считать, что я изменила тебе? Ты сама велела мне .его любить. И я никогда об этом не забывала, но просто я решила, что буду тебя слушаться во всем, кроме этого. Мне хотелось, чтоб он меня любил, а самой чтоб быть равнодушной. Но теперь я знаю, что это было глупо и нехорошо. Папа тоже меня любит. И если бы еще не беспокойство за Зенека, то, мне кажется, я могла бы быть очень счастлива. Иногда становится даже страшно: а вдруг все это только сон? Но я знаю, что это не сон, а все так и есть на самом деле...»

Судьба Зенека действительно беспокоила Улю. На днях отец сказал, что они как будто «напали на след», но пока еще ничего верного. И очень возможно, что Зенеку предстоит все-таки жить не у дяди, а в колонии. Уле не хотелось об этом думать. По тону, каким Зенек допытывался, что это за колония и где она находится, легко было догадаться, что и он смотрит на это дело как на печальную необходимость.

Зенеку было у них хорошо. Он повеселел, стал свободнее разговаривать и двигаться, чаще смеялся, особенно когда отец был с ними. И как грустно будет ему теперь среди чу­жих людей, в чужих стенах!

Размышления ее прервало тихое, вопросительное ворча­ние. Перед крыльцом стоял Дунай и, выжидательно глядя на Улю, помахивал пушистым хвостом. Зенек ловко выстриг у него из хвоста все репьи и комки свалявшейся шерсти, а потом выкупал его в реке.

— Дунай! — позвала Уля. Она знала, что сам он в дом не войдет — нужно было каждый раз приглашать его. Только это и напоминало о тех временах, когда он был одиноким, забитым и вечно голодным бродягой.

Дунай вошел и улегся на .полу. Улегся удобно, без стесне­ния. Он знал, что ему это разрешается.

— Дунай! — ласково повторила Уля, довольная приходом собаки. — Старый, славный песик!

Пес, не вставая, дружелюбно застучал хвостом по полу. Уля снова взялась было за письмо, но тут послышались шаги. Она бросила тетрадь в чемодан и побежала к калитке.

— Ну, как дела? — спросил отец и легонько обнял ее за плечи. — Все в порядке?

— В порядке! — весело ответила она.

— Зенек дома?

— Нет, скоро вернется.

— У меня для него новость.

А новость была вот какая: пан Антон Яница, знаменитый сварщик, дядя Зенека, работает около Тчева и с нетерпением ждет своего племянника!

— Откуда ты знаешь, что он ждет? Он тебе писал?

— Нет, не писал, — улыбнулся отец. — Я с ним разгова­ривал. Я как раз от него...

Значит, отец ездил в Тчев? Пожертвовал своим воскрес­ным отдыхом!

— Я решил посмотреть, что это за дядя, — объяснил доктор, — и как он поведет себя, когда узнает, что мальчик хочет к нему приехать. Видишь ли... —взволнованно пере­бил он сам себя, —если б он только согласился воспитывать племянника, ничего из этого хорошего не вышло бы... Нуж­но, чтобы он хотел взять этого мальчика, чтобы он радовался ему... Понимаешь?

— Понимаю, — ответила Уля. Она с жадностью слушала отца и радовалась, что он делится с ней своими мыслями.— Понимаю. Ну и...

— Ну, и все, по-моему, будет хорошо... Яница человек одинокий, мать Зенека была его любимой сестрой.

— Но... а если он узнает, что Зенек сбежал из дому, и вообще... — забеспокоилась Уля. — Он ведь будет недоволен.

— Я ему все рассказал.

Дунай поднял голову, радостно гавкнул и побежал в сад.

— Зенек идет!

Зенек был не один, а с Юлеком и Марианом, которые каждый день его сопровождали по дороге с работы домой.

— А завтра ты работаешь? — спросил Юлек, остановив­шись у калитки.

— Если не будет дождя, — ответил Зенек.

— Ладно, — сказал мальчуган. Это означало, что Зенек, как всегда, может рассчитывать на его общество на обрат­ном пути. — Всего!

— Всего.

Зенек поднялся на террасу и, увидев отца Ули, заулы­бался:

— О, вы уже здесь?

— Как видишь, вернулся... — Доктор выжидательно по­смотрел на Улю; она взглядом попросила его говорить.— Зенек... сколько тебе еще осталось работать на уборке?

— Дня два, самое большее три.

— Вот как все хорошо складывается!

— А что?

— Пора собираться в дорогу. Все помолчали.

— Куда? — изменившимся голосом спросил Зенек.

Уля посмотрела на отца — да скажи же ему скорей, не мучь!

— В Тчев.

— Это... там находится колония?

— Нет, там твой дядя. Дядя Антось. Он тебя ждет.

Зенек остолбенел.

— То есть как это? Как это — ждет? — выкрикнул он.— Откуда вы знаете? .

— Я как раз был у него... Он просил, чтоб ты приехал через три дня, потому что сейчас ему надо поехать в коман­дировку. А потом он встретит тебя на станции.

— И он... — Зенек запнулся и с шумом втянул губами воздух, — он хочет, чтобы я жил у него?