Чужой - Юргелевич Ирена - Страница 26

— Ну что, скоро опять пойдем за яблоками, а?

Юлек готов был идти хоть сейчас. Зенек, занятый обтесыванием колышка, промолчал, а потом, поискав взглядом Улю, спросил:

— Дунай не появлялся?

— Нет, — тихо ответила она, растерявшись оттого, что он к ней обратился.

Через некоторое время Юлек, расчистив канаву, которую они выкопали вокруг шалаша, чтобы отводить дождевую воду, во всеуслышание заявил, что ему хочется пить и что не­плохо бы сейчас съесть яблочко.

— Неплохо бы! — подхватила Вишенка, громко рассмея­лась и выжидательно посмотрела на Зенека.

Но Зенек по-прежнему вел себя так, будто ничего не слышал. Вбивал колья, переплетал их ветками, потом при­нялся разжигать огонь.

И в эту минуту на поляну вышел Мариан.

Лицо у него было странное. На нем застыло выражение мрачной реши­мости. Все это сразу заметили, и Юлек, который рванулся было к бра­ту, чтобы рассказать ему об аварии с шалашом, остановился на полпути. Вишенка бросила наземь охапку хво­роста и замерла, глядя на Мариана большими глазами. Уля побледнела, она чувствовала, что сейчас что-то про­изойдет.

Зенек продолжал стоять на коле­нях перед очагом, только голову под­нял; лицо его стало настороженным и враждебным, как в первые дни.

Мариан остановился перед ним, не­сколько минут они молча мерялись взглядами.

— Зенек... — начал Мариан и за­молк, сам испугавшись того, что соби­рался сказать. Потом он вздохнул и, решившись на все, произнес твердо и отчетливо: — Ты украл деньги у тор­говки на базаре. Признаешься? Все обмерли. Юлек бросился к брату.

— Ты что несешь, Мариан? Что ты болтаешь? — сдавлен­но прошептал он. — С ума сошел?

Мариан отстранил его и по-прежнему смотрел Зенеку пря­мо в глаза. Тот поднялся с земли, небрежно откинул назад волосы, презрительно улыбнулся: — Ты что, видел, как я крал?

Вишенка покраснела от гнева. Казалось, она вот-вот вслед за Юлеком бросится па Мариана.

— Как ты можешь? — закричала она. — Как тебе не стыдно!

— Это ему пусть будет стыдно. Свистнул у торговки пять­десят злотых.

— Я не верю! Не верю, ясно?!

— Это подлость! Подлость! — выходил из себя Юлек. — Кто-то тебе на него наговорил, а ты поверил! Может, тебе Виктор сказал, а?.. А ты... а ты... — Он задохнулся от воз­мущения.

— Никакой не Виктор, — ответил Мариан. Ему было боль­но, что все накинулись на него, как будто виноват был он, а не Зенек. — Рассказывала сама торговка, я слышал сегодня в Лентове собственными ушами. Две недели назад какой-то парень украл у нее деньги. В зеленой куртке и с перевязан­ной ногой.

Потрясенные, все умолкают. И снова молчание прерывает Юлек.

— Неправда! — вопит он во все горло. Он и сам не заду­мывается, почему так горячо спорит с братом, он забыл сей­час все рассказы про мальчишек, которые крадут на базарах. Зенек стоит перед ним один-одинешенек, все его обвиняют, осуждают, никто его не поддержит, и этого мальчугану до­статочно, чтобы защищать его изо всех сил. — Неправда!

Но Вишенка уже начинает сомневаться. Она подходит к Зенеку и не то просит, не то приказывает:

— Скажи, что это не ты, слышишь? Скажи, что не ты!

Лицо Зенека застыло в высокомерной гримасе. Он отво­дит глаза.

— Зенек? — беспомощно шепчет Вишенка.

— Зенек! — снова кричит Юлек.

Уля молчит. Она с самого начала знает, что Мариан сказал правду. При первых его словах она посмотрела на Зенека и мгновенно поняла, что его безразличие и презрительная усмеш­ка не доказательство невиновности, а просто защитная маска.

Мариан цедит сквозь зубы:

— Теперь понятно, почему ты так прятался!

— Ничего тебе не понятно! — отвечает Зенек. У него дер­гается щека, руки сжаты в кулаки.

Но Мариан неумолимо допытывается:

— Брал ты эти деньги или нет?

Лицо Зенека снова меняется. Он издевательски фыркает и окидывает Мариана долгим насмешливым взглядом.

— Предположим, я их взял. Ну и что? Захотел и взял!

— Ты вор! — бросает Мариан.

Зенек спокойно нагибается, берет с земли куртку, пере­брасывает ее через плечо.

— Что ж, всего, ребята!

Он поворачивается и вразвалочку, словно прогуливаясь, неторопливо идет через поляну. Еще минута, и он скроется в кустах.

— Зенек! — кричит Юлек.

И тут вдруг Уля отчетливо поняла, что значило это «всего». Она дергает Мариана за руку:

— Останови его! Нельзя его отпускать! Нельзя! Он не вор! Это неправда! Слышишь, Вишенка, это неправда! Оста­новите его!.. Зенек! Зенек!

Зенек остановился. Оглядывается. Но Вишенка и Мариан по-прежнему стоят неподвижно. Тогда он сворачивает на тро­пинку, ведущую в заросли, — и вот его уже не видно,

— Не уходи! — со слезами на глазах молит Юлек, догнав Зенека в терновнике. — Не уходи, не уходи!

— Юлек, назад! — издалека зовет Мариан. Рука Зенека ложится на худенькое мальчишеское плечо, ласково сжимает его.

— Всего, малыш. Ступай.

Уля сидит на террасе.

Над шатким столиком горит маленькая лампа, а в углах темно, и за окнами тоже непроницаемая чернота.

Из дома доносится стук посуды — это пани Цыдзик убирает на кухне. Отца, как всегда, нет дома, поехал к какому-то пациенту. Уля в полном одиночестве пишет письмо.

Необычное это письмо. Оно никогда не будет отправлено. И пишется оно не на отдельных листках, а в толстой тетради. В ней уже много таких писем, но за время каникул это пер­вое.

«Мама, любимая моя мама! Случилась ужасная вещь — Зенек ушел. Пока он был тут, я все надеялась, что все-таки узнаю его по-настоящему, и вот его больше нет. Мне так хо­телось, чтобы и он меня узнал и чтобы я могла рассказать ему о себе. И теперь мне так тяжело, и ни с кем я не могу поделиться, потому что никто меня не поймет. Я и сама себя не понимаю. Зенек не всегда поступал так, как надо (если б ты была со мной, я бы тебе сказала, что он сделал, а в пись­ме писать про это не могу). И вообще, он только один раз со мной разговаривал и только один раз по-настоящему на меня смотрел. И все же, как я подумаю, что завтра опять насту­пит день, а я его не увижу, мне просто не хочется жить. Мама, скажи, это очень плохо? Я никогда еще ни к кому так не относилась, даже к Вишенке, и никогда мне не было так грустно».

Сквозь приоткрытое окно влетает камешек и со стуком падает. Уля вздрагивает. Оглядывается. Глаза, ослепленные светом лампы, ничего не видят. Ага... вон он, лежит у ножки стола. Завернут в бумажку. В голове еще ни одной ясной мысли, но сердце, которое всегда начеку, тревожно забилось.

«Выйди на дорогу, буду ждать». Подписи нет, да она и не нужна.

...Зенек стоит у калитки. Когда на тропинке перед ним появляется Уля, он молча берет ее за руку и тянет за собой, под низко нависшие ветки жасмина. Они почти не видят друг друга. Наконец Зенек спрашивает:

— Испугалась?

— Немножко. Но это ничего.

— Я боялся, а вдруг ты не одна. — Одна... Зенек!

— Что?

— Ты останешься?.. Останься!

— Нет, теперь вот я и пойду. -— Почему теперь?

— Я ждал, пока стемнеет... Чтобы прийти сюда.

— А-а... — Этим неопределенным восклицанием Уля при­крывает охватившее ее волнение. Он ждал, чтобы прийти к ней!

— Вот ты тогда сказала... — Голос Зенека звучит хрипло, отрывисто, он, видимо, хочет спросить о чем-то трудном, но очень для него важном: — Почему ты сказала, что я не вор?

— Потому что ты не вор.

— Я взял эти деньги.

— Знаю. Но все-таки ты не вор.

В темноте слышен вздох облегчения. Теперь парень гово­рит свободнее:

— Если бы я нашел дядю и все получилось так, как я задумал, этого бы не было.

-— Тебе нечего было есть? — догадалась Уля.

— Ну да... Ты не думай, я долго терпел. А потом не вы­держал.

— Но теперь ведь ты вернешься домой? — быстро спра­шивает Уля.

Нельзя допустить, чтобы это повторилось! Надо Зенеку скорей оказаться среди близких, подальше от опасности. Он не отвечает.