Память сердца - Уэстли Флоренс - Страница 32

Словно проникнув в сновидение Бетси, Джон зашептал что-то невнятное и спрятал голову в теплом изгибе ее бархатной шеи.

— Который час?

Она улыбнулась в полутьме, услышав его сонный голос. Этот огромный, суровый, замкнутый человек так стосковался по теплу и нежности. Он жаждет большой любви, но — странно — сгибается под ее тяжестью, уходит в себя, рассуждала чуткая Бетси. Видно, страдания, перенесенные за двадцать лет одинокой жизни, были настолько глубоки, что вселили болезненную робость в, казалось бы, несокрушимого, уверенного в себе мужчину.

— Еще только пять, — шепнула она, нежась в его объятиях.

— Уйма времени. — Он поцеловал ее и закрыл глаза.

— Джон, мне пора…

— Не волнуйся, моя милая. Я отпущу тебя, прежде чем хоть одна из этих маленьких рыжекудрых негодниц раскроет глаза.

— Но твои колени…

— Они останутся моими коленями. Сейчас мне гораздо больше хочется узнать: сколько требуется поцелуев, чтобы довести тебя до такого состояния блаженства, в каком был я этой ночью.

Бетси слегка погладила светло-каштановые баки Джона.

— Ты и не был в таком состоянии, просто… опьянел от моих ласк.

Она осторожно попыталась высвободиться из сладкого плена, но тщетно; было наивно сопротивляться атлетической силе Джона. Отдохнув, он овладел собой и был готов к любовным подвигам.

— Вы нечестно играли, леди: соблазняли мужчину, когда он почти лишился воли. А теперь пришел мой час…

Страстный порыв Джона, похожий на ураган, накрыл Бетси. Она хотела принадлежать ему всем своим существом, каждой клеточкой тела. Бетси готова была подарить ему не только себя, а весь подлунный мир, солнце, небеса, звезды. Она была охвачена эйфорией невыразимой любви. Бетси казалось, что время остановилось, а терпение ее иссякло. Она торопила Джона.

Но Джон больше не сдерживал себя. Его ласки были грубовато-дерзкими. Его губы, руки проникали в самые потаенные, заповедные уголки послушного тела Бетси, которое повторяло как эхо каждое движение влюбленного.

— Ах, Рыжик, — раздался его страстный шепот. — Мне так недоставало тебя.

— И мне недоставало тебя, — ответила она. — Очень.

В этот миг наслаждение, переполнявшее Бетси, перешло в экстаз. Ее лоно жаждало его мужского естества, точно цветок — солнца. Она задрожала, почувствовав, что Джон властно овладел ею… Прозвучал последний аккорд симфонии плоти, повинуясь вечному закону Природы.

Бетси была как на крыльях, все существо ее стало воздушным и легким от счастья утоленной любви. Она уткнулась лицом в его покрытую испариной шею. От него исходил терпкий запах мускуса, аромат мужской силы.

— Джон? — позвала она.

— Да? — отозвался он внезапно помолодевшим голосом, в густом звуке отразившим и блаженство, и, пожалуй, немного мужского самодовольства.

Бетси улыбнулась, решившись на что-то очень и очень важное.

— Теперь я твердо уверена: я люблю тебя, — недрогнувшим голосом произнесла она.

Джон шел куда глаза глядят, пока не оказался на тропе, ведущей к укромной полянке у старой каменоломни. Он уже забыл, какая умиротворяющая тишина царит в природе. Человек легко отвыкает от нее в шуме, грязи и суматохе больших городов. И Джон иногда месяцами не вспоминал эту зеленую полянку. И Бетси.

Теперь же все его мысли сосредоточились на его первой — и, по существу, единственной — любви. Перед его сердечной памятью пронеслись дорогие картины: Бетси наклоняет голову и слегка хмурится, перед тем как рассмеяться. Вот беззаботно хихикает словно ее дети, которых она обожает, всех четверых. И Господи помоги, вот она предлагает ему прощение, убежденно и свободно, как и свою любовь.

Три магических слова, произнесенных ею: "Я люблю тебя", изменили беспросветную жизнь Джона, сняли непосильный груз вины, который он сам взвалил на себя.

А вдруг нет? И он обречен таскать этот груз как горбатый свой уродливый горб?

Джон не услышал, как она подошла, только спросил:

— Служба в церкви кончилась?

— Да. У меня было чувство, что я найду тебя на этой поляне, — сказала Бетси, опускаясь на траву рядом с ним.

— А почему?

— Потому что ты всегда приходил сюда, чтобы успокоиться. — Она опасливо покосилась на него. — Или, наоборот, поколотить кого-нибудь.

— Мне нужно было кое-что обдумать, поразмыслить.

— О сегодняшней ночи? Или нынешнем утре? — застенчиво спросила Бетси.

— Обо всем вместе.

— Я предчувствую, что твои мысли огорчат меня? — Бетси заметно нервничала.

— Я буду откровенен, Рыжик. Обещаю делить с тобой постель, быть преданным тебе. Мое уважение к тебе безгранично. Я буду горд, если ты согласишься принять мое имя. Постараюсь стать верным супругом и хорошим отцом, насколько это в моих силах.

Бетси печально и как-то мудро улыбалась, ее губы дрожали.

— Но ты не имеешь права любить меня, это ты хочешь сказать?

— Да, именно об этом я думал.

Джон почувствовал, как она пытается удержать слезы.

— Спасибо за честное признание.

Они сидели рядом, не смея коснуться друг друга. Оба смотрели на реку. Тихо плескались ее волны. Неподалеку запела птица.

— Девочки будут скучать по тебе, — сказала она каким-то мертвенным голосом. — Все четверо. Между прочим, как раз вчера Пруди спрашивала: не будешь ли ты против, если она назовет одного из своих близнецов твоим именем.

Джон вздрогнул и закрыл в смятении глаза. Помолчав, он сказал:

— Передай ей, что я буду польщен.

Прорвавшаяся какая-то болезненная нежность в его голосе тронула ее до слез. На миг суровые черты его лица смягчились, и перед ней предстал одинокий уязвимый человек с обнаженными нервами.

— Кажется, я не способен предаваться любви, не причиняя тебе душевной боли?

— Я не чувствовала этой боли.

Что это блеснуло в его глазах — слезы или отражение ее собственного горя?

Джон взял ее руку и сжал между своими ладонями.

Несмотря на жаркий день, рука Бетси была ледяной и безжизненной.

— Для тебя и для девочек будет легче, если я уеду из Грэнтли насовсем. — Он опять вспомнил о трагической участи горбатого.

В голове ее звучало воплем "нет!", но Бетси уже знала, каков будет ее ответ.

— Да, — шепнула она. — Так будет легче.

Но в душе Бетси знала — ей пришлось согласиться из ложного самолюбия.

Вернувшись в свой родной дом — на пожарную станцию, Джон засел за телефон. Как сообщили из секретариата Биллингса, он уехал с женой в отпуск в Лас-Вегас и пробудет там еще дней десять. Настроение у Стэнли было отвратное, когда Монк постучал и проскользнул в полуоткрытую дверь кабинета.

— Новые папки с документами для меня, шеф? — спросил Монк, слегка запыхавшись.

Джон отрицательно покачал головой.

— Садитесь. Вы подписывали в прошлом году доклад о пожаре в театре? — Поскольку документ лежал раскрытый на столе шефа, нетрудно было сообразить, что это уже не вопрос, а утверждение. — Здесь говорится, что затухший было огонь вспыхнул снова, неизвестно почему.

— Да, сэр, так, черт возьми, и было. Огонь рванул, словно из сопла реактивного двигателя.

— Ваше мнение: что же произошло?

Непроницаемый Монк смутился.

— Ума не приложу, сэр!

— Подумайте немного. Может быть, вам что-нибудь придет в голову, пусть самое невероятное.

Джон сидел спокойно, предоставив Монку решать, можно или нет доверять человеку, которого за глаза пожарники именовали бесчувственным истуканом и вместе с тем сумасбродным и придирчивым типом.

— Видите ли, сэр, скорее всего произошло непредвиденное: огонь вдруг получил дополнительное топливо. Единственное объяснение этому — откуда-то прорвался газ или горючая жидкость. Вероятно, из труб, по которым газ поступал в уличные фонари в старые времена, а также в дома.

— Звучит логично, — бесстрастно отозвался Джон.

Он и сам поначалу думал, об этом: но согласно судебным документам трубы для газа были давно выкопаны и заменены электрическими кабелями.