Secretum - Мональди Рита - Страница 191

Но еще больше, чем будущее, меня беспокоит настоящее. Мария Манчини была права, говоря своему возлюбленному Людовику, что фальшивое завещание не решит проблемы. Стреляют пушки, и я знаю, что все старания завладеть испанским престолом мирным путем оказались напрасными. Филипп Анжуйский стал королем Испании, как того хотел «король-солнце», но Франция оказалась втянутой в войну с другими государствами, в войну, от которой мир, может быть, никогда не оправится, – в «братоубийственную войну, новую Пелопонесскую войну», как пророчески сказала мадам коннетабль.

В те июльские дни на вилле Спада я думал, что смогу помочь моим доченькам, а вместо этого оказался причастен к заговору, который привел к закату Европы.

Неужели это награда за то, что я совершил той ночью, взбираясь на купол собора Святого Петра?

Два дня назад я решил поискать ответ там, где до сих пор находил большинство ответов, – на «Корабле».

Мне хотелось побыть одному и в то же время поговорить с кем-то. Клоридии не было дома, она помогала дежурной. Мелани и Бюва находились в Париже, черт бы их побрал.

Кто знает, может быть, тот удивительный человек все еще там, где я его оставил. Прошло два года, но иногда возможно все…

– Царь Соломон сказал: «Кто умножает знание, умножает скорбь».

Словно не прошло и дня: едва придя на «Корабль» я обнаружил его на привычном месте. Он раскачивался на коньке крыши и – стоит ли об этом упоминать? – наигрывал на скрипке фолию.

Он сразу же приветствовал меня цитатой из Библии, словно прочитав по блеску моих глаз, что мне требовалось. Да и как он мог ошибиться? На виллу «Корабль» все приходили, только если что-то искали.

– А еще он говорил, что сердце мудрых – в доме плача, – добавил голландец.

Это было правдой, да, несомненно. Теперь я знал, что мое сердце – в доме плача, так же как и семнадцать лет назад, когда я познакомился с аббатом Мелани и он разрушил все мои юношеские иллюзии одну за другой, нещадно разбивая их о реальность.

– Именно потому существует эта народная мелодия, – продолжил скрипач громким голосом, чтобы его лучше было слышно не переставая при этом широко улыбаться и водить смычком по струнам. – Безумие воодушевляет души и превращает tristitia saekuliв coleste gaudium,как это мудро отметил Хильдегард фон Бинген: мировую скорбь – в божественную радость.

Прошло два года, с тех пор как я услышал эту мелодию. Звучные арпеджо подхватывали его слова, управляли его телом в подобии величавого танца.

Несколько минут Альбикастро молча играл, и я решил оставить его. Я спустился в сад и немного прогулялся, но вскоре мои мысли понеслись галопом, подчиняясь быстрому ритму мелодии. Во вспышках музыки в моем сознании возникали тысячи лиц, связанных с прошлыми событиями. Они подмигивали мне, чтобы я ловил их, а затем это кружение лиц в памяти прекращалось и я уже думал: «Ну вот и все», – но они опять начинали свой танец. Они разрушили мою хрупкую уверенность и предлагали новые пути познания.

Кроме моего мира, существовала тысяча миров музыки, но во мне, в моих мыслях, мир был разделен надвое. В одном из этих двух миров Атто и Мария были жалкими шпионами на службе у короля Франции, которые, чтобы обмануть всех, сфальсифицировали свои любовные письма. В другом мире аббат Мелани был верным и галантным посредником между мадам коннетабль и «королем-солнце», даже в политике доказывавшими друг другу свою любовь, пользуясь, как и сорок лет назад, псевдонимами Сильвио и Доринда. Но который из этих двух миров был истинным, а какой иллюзорным? Видел ли я лишь маски или мужчин и женщин из плоти и крови?

Музыка пронизывала все вокруг меня, заостряя разум. Что Атто сказал мне в день перед своим отъездом? «Если разлука короля Франции и Марии Манчини принесет Бурбонам испанский трон, то эта разлука была не напрасной».

И тут я понял. Эти два мира – мир шпионов и мир любящих людей – не исключали друг друга. Они существовали рядом и дополняли один другой.

Марию и Людовика XIV разлучили ради Испании, и спустя сорок лет они по-прежнему в переписке говорили об этом. Их страсть оказалась на втором месте после интересов государства, но была неразрывно с ней связана. Мария была шпионкой Людовика, но она делала это из любви к нему. Они переписывались, используя тайный язык из книги «Верный пастух», которую когда-то так любили, а Атто был их посредником, как давным-давно.

Если бы Мария не любила Людовика, она не исполняла бы его приказов. Это проявлялось в ее письмах. «Я понимаю Вашу точку зрения… но я еще раз говорю: это бессмысленно». Она никогда не согласилась бы везти фальшивую подпись Карла II в Мадрид. Мария была убеждена: эта махинация тщетна и сыграет против ее организатора.

Как Крез, царь Лидии, хотел доказать Солону, что он самый счастливый среди смертных, так и «король-солнце» этим фальшивым документом, который должен был принести ему корону Испании, желал доказать мадам коннетабль, что он самый могущественный из всех королей, а значит, счастливейший из живущих на свете. Атто сообщил об этом Марии: «То, что Вы получите, когда мы снова увидимся. изменит Вашу точку зрения. Вызнаете, насколько для него важны Ваше мнение и Ваша поддержка».

Но точно так же, как и Солон, Мария лишь отрицательно покачала головой. Она выразилась достаточно определенно, написав: «То, что сегодня кажется добром, завтра может превратиться во зло».

Мария не верила, что фальшивое завещание сделает «короля – солнце» счастливым человеком, даже если оно удовлетворит его жажду к власти. И все же во имя их старой любви она подчинилась его воле: «Я приеду. Я повинуюсь желанию Лидио. Мы снова увидимся на вилле Спада. Я Вам это обещаю». Людовик ожидал от нее двойной покорности – и в любви, и в политике.

«Так значит, аббат должен был передать ей вовсе не любовное послание, а этот лист со словами Yo el Re у,который был призван изменить течение мировой истории», – подумал я, горько улыбнувшись.

И все же Атто доверил эту миссию мне, скромному крестьянину и слуге в доме Спады, а не передал письмо Марии сам. Но почему? Чтобы не марать рук и передать фальшивую подпись, пылавшую огнем тысячи пожарищ, через посредника, который ни о чем не подозревал. Так я думал два года назад, движимый собственной яростью. Однако аббат проводил меня до ворот монастыря, а это было очень неосмотрительно для человека, который все продумывал наперед.

Нет, этот закон двух сосуществующих миров – чувств и грязной политики – распространялся и на Атто.

В последний момент его подвело сердце, догадался я. Ему не хватило мужества встретиться с женщиной, которую он любил тридцать лет, не видя ее все это время. Он не решился показать ей свое сгорбленное тело, носившее груз многих лет, а может быть, и сам боялся увидеть ее такой, какой она стала. В конце концов, глаза Атто были глазами «короля-солнце», и если Мария не желала показываться королю, то, возможно, и хорошо, что Мелани ее так и не увидел: он не хотел предавать Марию, но не мог и обманывать Людовика. Рано или поздно пришел бы день, когда король задал бы ему вопрос: «Скажи мне, она по-прежнему красива?» Я видел ее и мог бы рассказать аббату, что, возможно, она никогда не была прекраснее, и воспоминания о ней никогда меня не отпустят, – воспоминания о белизне ее лица и рук, о блеске огромных темно-карих глаз, об изящных алых лентах, вплетенных в густые локоны.

Но я не сумел этого сделать. Атто уехал.

Мелодия продолжала звучать, да и мои рассуждения еще не закончились. Атто плохо запечатал то судьбоносное письмо Марии, и такая небрежность была слишком серьезной, чтобы оказаться случайностью. У него не хватило сил лгать мне до конца. Он хотел сознаться во лжи, но по-своему. А его поспешный побег приводил меня к выводу о том, что он сам не мог вынести правды.