Федька-Зуек — Пират Ее Величества - Креве оф Барнстейпл Т. Дж. - Страница 99

— Как «мориски» для крещеных мавров в Испанской?

— Да, примерно так. Или даже точно так. А тогда я спросил, какой нации люди преобладают среди ренегатов. Он сказал именно в том порядке, в каком я перечисляю: «Славяне, греки, албанцы, итальянцы, каталонцы». Тут-то я про тебя и вспомнил. Ведь, если я правильно понимаю, русские — тоже славяне?

— Тоже-то тоже, только вот…

— Тэд, давай рискнем? Наш великий капитан воюет с ирландскими мятежниками и нам неизвестны его планы. Хотя, если б он собирался за океан — команды бы знали. Может быть, он вовсе решил более не плавать за океан — он же теперь человек богатый, к чему рисковать своей шкурой? Он теперь может нанять наилучшего капитана. Экипажи распущены. Хоукинзы перестали набирать команды. В Англии скучно. А мы люди не семейные, терять нам — кроме как по полведра крови — нечего. А это дело такое занятное, что потом всю жизнь будет что вспомнить!

— Это-то так. Но переходить в ислам — тут я против. Еще это обрезание. Господь, сотворяя человеков, не дал ничего лишнего…

— Во! И я вербовщику ответил точно так же. А он мне: «Легковесное и непродуманное суждение. Ногти-то вы стрижете, волосы подстригаете — и, наконец, бреетесь. А разве все эти действия не есть покушения на данный вам свыше божественный образ?» И я задумался — как бы похлестче ответить, чтобы поставить на место мусульманина, — но никакого достойного возражения не придумал. Я вовсе не хочу сказать, что таких возражений нет вовсе. Мне они в голову не пришли, но я человек в Священном Писании малосведущий.

А хочешь знать, что меня по-настоящему соблазнило в его предложении? Деньги — тьфу, деньги можно и в Проливе добыть, была бы удача. А без удачи их все равно не будет, хоть ты за край света заберись. Меня вот что привлекло. Шлюхи надоели — а найти порядочную женщину мне, с моей конопатой рожей да вдобавок с неделикатным обхождением, так непросто, что времени на это требуется куда больше, чем у меня бывает между рейсами. Да и сам знаешь, куда уходит время моряка на берегу. Иное дело — в море, вдали от берегов, при ровном ветре и отсутствии неприятеля. Тут времени свободного столько, что впору сказки друг другу рассказывать. Вот, а у этих сарацинов поганых с этим делом куда как проще: деньжат добыл — купил себе жену по вкусу, и никому дела нет до того, ей поглянулась ли моя непригожая морда или нет. Купил — и обязана любить. Не понравилась — прогнал и пошел на базар, новую выбрал. Или хоть три сразу. Тебе-то это пока еще все равно, что турецкий язык. Ты у нас молодой, красивый, говоришь складно, бабы от тебя прямо млеют. Не отпирайся, по твоей хозяйке видно, что у вас с нею круглосуточная дружба. Но какому мужику не хочется испробовать многоженство? Если честно, а?

Да-а, тут было над чем поразмыслить. С одной стороны, плавать по Средиземному морю — дело интересное, другого пути, видимо, нет там побывать. Он краем глаза видел, в Барселоне только… С другой стороны — риск уж больно велик! Никто же толком не знает, какие у них порядки. Вербовщик, понятное дело, обещает всякое и говорит: «Если понравится — можете в дальнейшем принять ислам и хоть насовсем у нас оставаться». А как до места доберешься — может оказаться, что переходить в ислам нужно сразу и независимо от того, нравится тебе это или нет. А уж там поворачивать назад будет поздно. Не зря же никто никогда не видел бывшего турецкого пирата. В турецкие пираты люди уходили, нечасто, но бывало. А вот чтоб вернулся кто из ушедших — что-то не слышно. Почему? Федор решил, что тут может быть или одно, или другое. Или там всех убивают рано или поздно — или же, наоборот, там так хорошо, что возвращаться в христианский мир никто не желает.

Конечно, понятно, почему Бенни Грирсон не хочет идти на такое рисковое дело в одиночку. И мужик он что надо. Но…

Опять же Кэт… Она, конечно, немолодая, но ему с нею уютно. Он бы предпочел пожить с нею еще… Какое-то время.

Так идти к туркам или нет?

Если б можно было знать точно, что сходишь и -коли не понравилось — назад вернешься. Так ведь нет: басурманы эти могут, небось, сгубить невзирая на договоры…

И он вспомнил все, что знал о 1571 годе…

Самого-то его в России к нашествию татар 1571 года уже два года, почитай, как не было. Но он слышал от людей, собирая всякое слово, сравнивая свидетельства различных людей, сопоставляя эти свидетельства и одними подтверждая либо опровергая другие. Можно сказать, что это был самый первый для Федора опыт такого рода деятельности, вообще-то не моряку нужный, а, скорее, специалисту из ведомства господина Уолсингема. Итак, отбросив явную брехню, каковой и в сведениях иностранцев, в то лето в России побывавших, и россказнях московских гостей, бывших в заграницах позже нашествия, было в преизбытке, Федор вызнал вот что.

Крымский хан Давлет-Гирей пришел на Русь с не столь уж и большим войском. Но дошел сквозь все заставы до Москвы и взял первопрестольную. Из-за измены. Предатели показали татаровьям лучшие броды через все реки. Такие, что в пору весеннего паводка всадником проходимы.

И Федька, отчасти, предателей этих понимал. Ведь ясно ж что это за людишки были! Падкие на золото да на мед хмельной? Ой, нет! Ведь за такую измену не только всю семью, а и всю родню, и всю свойню (то есть женину родню, и родню всех снох) под корень изведут! Решиться на такое мог только человек отчаявшийся, изобиженный до смерти. Получивший от царя, что — Федька-то знал — вполне вероятная вещь, за службу верную и царству многополезную, за раны, принятые на той службе православному государю и отечеству, не награду, а плети, пытки, поджог двора… И главное — человек, оставленный царевыми слугами на земле одиноким. Случайно уцелевший от опричного погрома или опалы своему барину (а опала — барину, дворовым же людям, челяди и холопам опального, — беды и казни вовсе безвинные). Такой, как Федька. Он вот, уцелев случайно, из целой деревни один, в заграницы убег. А у кого не было в пору разорения лодьи с добрыми товарищами — тому как быть?

И Федор задумался над тем, что ж для государства опаснее: одного виноватого казнить, безвинных людей из его семьи, села или двора отнюдь не трогать — или же извести под корень всех, кто связан был с виновным, дабы мстить за него на земле было уж некому?

И пришел он вот к какому выводу. Если над сим помышление праздное иметь — надумаешь, что, ясное дело, полезнее изводить всех под корень, чтоб потом уж не бороться с мстителями. А невинную кровь попы отмолят.

Но если опыт свой, хотя небольшой, иметь — поймешь, что несравнимо лучше казнить одного виновного и никак не примучивать присных его. Почему? Да потому, что властям будет очень трудно установить весь круг возможных мстителей. Друзья есть у человека, сочувствующие, братья невесты… А еще земляки, соседи. Чтобы по каждому изменному делу весь круг возможных мстителей выкосить дочиста — это ж всю страну обезлюдить придется! Тогда уж лучше власти считать, что чем менее казненных — тем менее и мстителей. Ведь тут точно то же, что у Дрейка с испанцами: те, кто с симаррунами до последней капли крови сражались, часто Дрейку сдавались без выстрела. Потому что знали о нем: хотя и смертельный враг Испанского королевства и католической религии — а людей зря не обижает. Тут и из мстителей кой-кто передумает. Верно?

А крымцам отчаявшиеся люди броды показали, и сопротивления им серьезного не было. Потому как настоящих-то полководцев опричники извели, а их места занявши, опричные воеводы остановить врага не сумели. Точно как ополченцы дона Мигеля де Кастельяноса, губернатора Рио-де-ла-Ачи! Лихие вояки, запросто, с одним кнутом и мушкетом, побеждающие скованного негра, они разбежались, как ночные тараканы от света, даже не увидя (как же, станут они рисковать), а только услыша издали шаги англичан и их песни. В общем, опричники показали, какого они сорта вояки: по российской пословице: «Молодец — против беззащитных овец. А против молодца — сам овца!» Бои, а точнее сказать — бесславные стычки, опричные воеводы продули и лихо отступили за Москву. Государь со всем двором ускакал на север от столицы, по Ярославскому тракту. И Москву, как двести лет назад, во времена ига, сдали татаровьям. Татары город разграбили и подожгли враз с девяти концов. Народ стал метаться. Все больше народу, ища спасения живота своего, входило в Москву-реку. Сплошная стена тел запрудила реку, отчего та вышла из берегов, и бессчетно народа перетопло тогда! Английский посланник, сэр Джереми Баус, доносил позднее, что трупы из реки год целый вычищали после пожара!