Федька-Зуек — Пират Ее Величества - Креве оф Барнстейпл Т. Дж. - Страница 90

Джон Хоукинз вновь созвал полный состав военного совета, и так как вопрос был труден настолько, что решения Хоукинз не имел, он предложил высказаться третьим кандидатам первыми. И когда дошла очередь до Федора, он, кашляя от смущения, сказал:

— По-моему, надобно вот из чего исходить. Негров еще добыть надо никак не менее двухсот, а лучше четыреста — так? А негры водятся только в Африке. Значит, идем в устье той самой реки Сент-Джон, где португальцы этих негров добыли. Причаливаем…

Черт, опять его настигло это дурацкое смущение! Опять он стоит, глотает слюну, которая никак не проглатывается, точно он навсегда разучился это делать, и думает: «Столько людей, Солидных, опытных, взрослых. И до меня ли им сейчас? Нужно ли им то, что я скажу?» И вместо того, чтобы думать над тем, что говорить, он теряет время, думая над тем, говорить ли вообще…

Кое-как он справился с собою настолько, чтобы начать говорить — хотя и не своим, задушенным голосом:

— …Причаливаем, высаживаем негров. На свежем воздухе смертность у них снижается — и меняем их на свеженьких у их вождя. Потом так или иначе набираем столько невольников, сколько нам нужно, и идем в Вест-Индию. При этом держимся южнее обычных трасс, по грани полосы пассатов, чтобы — только не попасть в «лошадиные широты». (Этот термин Федор уже знал. Он возник в те же годы, что и регулярное сообщение с Новым Светом. Так назвали полосу экваториальных штилей, где в любое время года ветра редки и слишком слабы. Забредший в эти воды корабль болтался в них долго. За это время кончались припасы и приходилось съедать лошадей, которых везли конкистадоры.) Дрейк говорил, что так делал капитан Барроу — и довез при этом необычно много негров живыми. По-моему, речь шла о трех четвертях исходного числа…

— Что-то многовато. Не верится, — сказал кто-то, и все недоверчиво заворчали. Но Хоукинз сказал, что да, Стив Барроу хвастался после рейса.

И суда Хоукинза пошли к Перцовому Берегу. При этом переход для Федора был крайне труден. Потому что он попал в дурацкое положение: в кубрике его перестали считать за своего, начались нескончаемые подначки, обидные розыгрыши, точно над салажонком… За спиною шипели: «Любимчик адмирала! Иностранец!» Или еще обиднее: «Величайший флотоводец!» Или: «Старейший член военного совета!»

Дураки! Они полагают, что Федор рвался в начальство. И что это так уж сладко — стоять перед советом и излагать свое мнение, обливаясь холодным потом при мысли о том, что ты сейчас либо выставляешь себя на посмешище — либо произносишь слова, которые станут решением совета, но вся ответственность за последствия решения ляжет на тебя. Ну да, офицер получает больше денег, но от него требуется быть одетым сообразно рангу — а это и больше одежды, и каждый ее предмет куда дороже твоей робы. Ну да, кормежка куда лучше — но и стоит она куда дороже менее вкусной, но более питательной простой матросской пищи. И гостей принимать у них, у богатых и знатных, дорого. И Федор подумал, что богатому торговцу или там лендлорду жить бесхлопотно (хотя и не беспечально), — но с ними простому матросу и не встретиться во всю жизнь в их домашней обстановке. А вот флотскому офицеру жить положено, как богатею, хотя он может быть вовсе и не обязательно богат и знатен…

Ну, а пока — пока неприязнь к чуждому «начальству» больно била по нему…

Но вот, наконец, нудный переход к Перцовому Берегу, когда приходилось ловить малейший порыв попутного ветра, а то и хоть какого ветра, лишь бы продвинуться, лавируя покруче к ветру, хоть сколько-нибудь к цели, позади. Суда Хоукинза вошли в мутные, будто с молоком смешанные, воды реки Святого Иоанна и бросили якоря. Шли без лоцмана, да он оказался ни к чему: фарватер, прорубающий устьевой бар, резко отличался от остальной части реки, таящей смерть, цветом воды, прозрачно-коричневой, как гречишный мед. С палубы еще можно было иногда не различить, но с марсов четко видны были разница в цвете и границы фарватера. Муть с мелководья почему-то не смешивалась с водой на фарватере.

— А ну, Тэд, как думаешь, почему так? — весело спросил капитан Лэпсток.

— Н-ну почему? — выгадывая секунды на соображение, медленно начал Федор. — Может, потому, что скорость воды на фарватере и на отмелях разная? Фарватер расчищен, и вода там течет быстрее… Я так думаю.

— Правильно думаешь.

По сторонам реки росли мангры — так густа, что никак нельзя было определить, где берега. Вонючая соленая грязь, и из нее торчат копья отростков от корней этого невзрачного корявого дерева с тяжеленной прочной древесиной и узкими кожистыми листочками. Ни причала, ни избушки, ни места расчищенного. Но ясно было, что люди где-то поблизости. Ведь фарватер кто-то же расчищал! Но где они?

Негры в трюмах взволновались, когда до них добрался терпкий запах здешних деревьев, зашумели, запели… И вдруг из зарослей, совсем рядом, песню подхватили. Голоса были густые и низкие, но не как у дьякона в православной церкви, а как-то мягче, что ли, бархатнее. Федору уже случалось слышать и рабочие песни рабов, и вольные песни маронов. Ему они даже нравились, хотя дикари и есть дикари, все под барабан — и протяжное, и душевное…

Хоукинз приказал стоять наизготовку, но огня без его приказа не открывать. И вскоре на реке из-за поворота показались спускающиеся без весел и парусов, на шестах, три большие лодки, набитые галдящими коричневыми неграми. Кожа их блестела, точно маслом натертая, и на шее у каждого — ожерелье из зубов. Федор подобрался весь, мышцы сами собой напряглись. Он стал вглядываться: звериные то зубы или людские. Говорят же, что негры почти все — людоеды! Но на таком расстоянии было не разглядеть.

Лодки негров подошли к самому борту английского флагмана — и Федор с облегчением увидел, что ожерелья из явно не человечьих длинных клыков, и одеты негры в узкие юбки из леопардового, желтого с черными пятнами, меха. Вождь их был, в отличие от остальных, в шапочке из леопарда и юбке из хвостов какого-то зверя, кольцами поперек, бело-коричневых и золотисто-черных. Он громко закричал по-португальски:

— Торговать! Всегда всем и всеми торговать! Нет воевать и стрелять! Рому мне!

Быстро договорились: за три клинка и два арбалета вождь брался быстро, как только возможно, известить того вождя, из племени которого взяты рабы, чтобы тот раздобыл замену невольникам, это уж его заботы, кем — пленными из вражьего племени или сиротами из своего. И через четыре дня, быстрее еще, чем ожидали англичане, из лесу потянулась цепочка связанных негров в юбочках из сухой травы. Конвоиры — негры в юбочках из леопардовой шкуры — шумели и махали громадными пальмовыми ветвями, отгоняя от проданных собратьев кусачих здешних мух: те-то, с руками, привязанными к тонкой жердине из почти прямого мангрового дерева, не могли отмахнуться.

А что такое укус здешней мухи — изведали уже и иные из англичан. Не дай Бог вдругорядь: это хуже пчелы!

Поменяли на больных, отощавших, грязных негров из трюма — и тут оказалось, что конвоиры все до одного — родичи пленников, захваченных воинами племени с травяными юбками. Теперь их черед плыть за океан…

В Новом Свете потянулась интересная тем, кто любил торговать, но для Федора противная и скучная до тоскливости волокита: англичане предлагали товар, испанцы негодующе отказывались, а то еще и стреляли (всегда мимо) раз-другой. А едва стемняетея, те же самые испанцы на лодках подплывали к борту и шипели, как гуси, призывая англичан и жадно скупая то, из-за чего днем из пушек стреляли. При этом они надвигали шляпы на лбы, отворачивались от фонарей, а уж ежели, не приведи Господь, причалят к якорной цепи враз две лодки — люди с одной усердно, изо всех сил не узнают людей с другой. Или вовсе не замечают настолько, что руками сталкиваются, когда чалятся за кольцо цепи!

Часть рабов распродали в привычной уже Санта-Марте, другую часть — в Пуэрто-Кабельо, восточнее великой лагуны Марикайбо, и остаток, наткнувшись на отказы в трех портах, — в захолустном Лимоне, на севере Терра-Фирма.